Сердце статуи
Шрифт:
— Не знаю… Я болен, Сема. У меня раздвоение личности.
— Ванюша поставил такой диагноз?
— Я сам себе поставил.
9
Я цепляюсь за Надежду, как ребенок, и без ночных наших свиданий у садовой изгороди с плющом, кажется, не протянул бы. Она опять к себе звала, а я боюсь опозориться, даже боюсь спросить: что у нас с ней было-то? Нет, для меня это неважно, у меня либидо ослабело — а вот для нее?
Да ладно, черт
Проснулся перед рассветом в шезлонге в холодном поту, вдруг осознав — мой жуткий сон видоизменяется. Зеленых пятен становится все больше, они расползаются по шее, по груди, по лицу. Она тут в доме разлагается, статуя, и мне словно знак подает: найти и казнить. Тут краешек солнышка показался, все осветилось, мокрая зелень в росе засверкала, утренние птицы запели, и дева с юношей ожили, как будто заговорили, а главного не сказали. Я все смотрел и смотрел: на что же я потратил творческую энергию, когда еще гордостью Змеевки был? На кого похожи возлюбленные?.. Ни на кого — идея, мечта, химера.
Во какое словечко мне известно — химера (точно известно, даже помню, что древнегреческий герой Беллерофонт убил чудовище). Откуда — из юности? Все-таки в творчестве скульптора есть соблазн — язычество. Хотя — кто его знает? — может, вандал этот самый разбил у меня и распятие. Пойти посмотреть и по осколкам восстановить… не статуи, а тени воспоминаний о них? Нет, тяжело, не хочу.
Кое-как дотянул до девяти и поехал в Москву. Вчера вечером по телефону умолял — чуть не слезно, болен, мол, не выхожу — Верину подружку приехать. Ни в какую! Едва соизволила у себя принять. И такой вид, будто я сейчас за кувалду схвачусь.
Ехать тяжело было, словно в преисподнюю. Все кругом незнакомо, люди ненормальные, прям не наши, нищие вереницей прут, тут же пиво из банок тянут, газеты суют: «Заговариваю любовь». Что такое «заговариваю любовь»? Нет, нет, мне читать нельзя, доктор запретил.
Квартира в Чертанове маленькая, веселенькая. За сто долларов в месяц. Это сколько по-нормальному? Почти триста тыщ. Я быстренько произвел в уме вычисления. Тоже ненормально, заработки мои не такие уж громадные, ювелир не разорился.
Наташа — хорошенькая девица, такая рыженькая прелесть с черными глазами, одета в одну майку… или это мини-платье… словом, все при ней, кабы не смотрела на меня с таким ужасом. Не бойся, девочка, я уже отгорел. Над тахтой цветная фотография: Наташа, еще одна в трехкратном объятии с толстомордым дядькой. Режиссер, оказалось, чуть не дал роль.
—
— Я никого не узнаю, я же говорил по телефону…
— Дайте-ка ваш паспорт.
— Вот удостоверение.
Она изучила документ и сделала резюме:
— Ну, так вы были ее любовником.
Я бесчувственно смотрел на фотокарточку, гибкая, светловолосая, зеленоглазая змейка, верхняя влажная губка приподнята, голова прижата к плечу режиссера, нежные слабые руки… Никаких эмоций, а я так напрягся, вглядываясь, что показалось: она вдруг подмигнула. Чур меня!
— Я здесь у вас бывал?
— Слушайте, вы серьезно ничего не помните?
— Клянусь. Амнезия.
— Насколько я знаю, вы у себя сиднем сидели.
— Я ее любил?
— Не очень. Вера говорила, вас ничем особо не проймешь.
— Драгоценности, наверное, дарят тому, кто тебе дорог.
— Ну, вы человек щедрый, а она ловкий. Соврала, что у нее день рождения в апреле — вы и разорились. Потом узнали, что в ноябре — Скорпион.
— И взбесился, да?
— Да ну. Посмеялись.
— Значит, отношения у нас были легкие?
— Нормальные.
— А ей зачем такой старый, как я, сдался? Из-за денег?
Наташа посмотрела на меня изучающе и отвела взгляд.
— Не знаю. Говорила: мужик стоящий.
— Можно мне сесть? Голова кружится.
— Можно, — указала на тахту, сама осталась стоять.
— Вы действительно больной?
— Действительно. Но на людей не кидаюсь. Наташа, с кем она собиралась «медовый месяц» проводить?
— Да не знаю, меня уже допрашивали.
— Но ведь не со мной, правда?
— Нет, конечно. Вы еще в марте закрутили, — она села передо мной на низенькую табуреточку и закурила. — Курите, — поставила пепельницу между нами на пол.
— Спасибо.
— Ах, как нехорошо получилось, — протянула Наташа с укоризною, кажется, к самой себе. — Ей роль обещали… рольку… вот он, — кивнула на фотографию. — А дали мне.
— Значит, вы более талантливы.
— Ну, не знаю, — она зарумянилась, прямо на глазах девочка оживала. — До последней минуты не было известно, кому.
— Когда же стало известно?
— 2 июня. Я тайком уехала на съемки.
— Под Каширу?
— Ага, там снимали «Императрицу». Я — фрейлина, на заднем плане, но все-таки… Приглашаю вас в марте на премьеру.
— Очень благодарен, но до марта еще дожить надо.
Румяное личико омрачилось.
— Фильм бы раньше сдали, но режиссер на съемках утонул.
— В Оке, несчастный случай. Другой доснимал.
— Так Веры на съемках не было?
— Я не видела, но… о том, что мне роль отдали, она еще 2 июня узнала. Не от меня, слава Богу.
— А что, вы ее боялись?