Сердце статуи
Шрифт:
Кто-то шел напротив, через дорожку, в кустах. Я вдруг (продолжая, должно быть, опасную игру) приложил к лицу маску. Раздался крик. Надя метнулась назад к штакетнику, я догнал ее, тоже крича: «Надюш, это я! Гипсовую маску в сарае нашел!»
Мы остановились, тяжело дыша, у самой изгороди.
— Прости, я не подумал, как-то машинально.
— Ты эксперимент провел?
— Да нет… сам не знаю. Это лицо ты тогда видела?
— Кажется, да, — она вся дрожала, я обнимал ее за плечи. — У тебя на кухне свет загорелся, и я… что за маска?
— Посмертная. Одной женщины,
— А где ты взял?
— Кто-то положил в гроб. Надюша, вспомни точно. Отсвет из окон падал на лицо, да? А человек стоял в кустах?
— Да, вон там, под яблоней.
— То есть фигуры почти не видно было?
— Смутно. Белая фигура, крылья над плечами.
— Если человек, например, в белой рубашке или свитере, поднял руки, придерживая маску?
— Господи, зачем?
— Да чтоб лицо нельзя было увидеть и опознать впоследствии.
— Значит, то был убийца?
— Вполне вероятно.
— А кто маску подложил? Ведь ее раньше не было?
— Не было, конечно.
— Я боюсь, Макс! Поживи у меня, я тебя прошу, хоть до пятницы, до Андрея, пожалуйста, пойдем, — говорила Надя бессвязно. Тебя смертельно ненавидят и во второй раз не промахнутся! Пожалуйста.
— Если только ради тебя… — я осекся: прямоугольные стеклышки соседской веранды вспыхнули голубоватым от тюлевых занавесок светом, и сад наполнился слабым мерцанием. — Тебе уже нечего бояться — ты не одна.
Надя обернулась.
— Ой, Андрей приехал!
— Сегодня, между прочим, понедельник.
— Ой, что-то случилось!
— Погоди, — я взял ее лицо в ладони, вгляделся. — Почему ты сказала, что Котов человек опасный?
— Он на нашей улице то и дело мелькает.
— У него тут невеста в восьмом доме.
— А-а.
— Так вот. Я с ним завтра хочу встретиться и рассказать о новых фактах.
— О каких? О маске?
(Вообще-то чувствовалось, что ей не терпится уйти).
— Не только о маске. О дереве.
— Что это значит?
— «У лукоморья дуб зеленый; златая цепь на дубе том; и днем и ночью…»
— При чем тут Пушкин? Ничего не понимаю!
— Не понимаешь? Правда? — я все смотрел в голубые глаза: неужели человек с таким лицом может лгать?.. — Ну, с слава Богу. Иди.
Она легко коснулась холодными губами моей щеки (уже торопясь, уже не со мной) и ушла.
— До поздней ночи я ждал на веранде братца, не дождался: либо он не имеет к дуплу никакого отношения, либо Надя ему наши разговоры не передает.
23
Кое-как дожив до утра, я позвонил Федору Платоновичу: повидаться, мол. Сейчас занят, выкроит время в течение дня, ждите. Буду обязательно.
Я положил трубку, умилившись на секунду: добрый человек, благородный, безвозмездно возится с такой богемной, отпетой личностью, как я.
Я повторял «добрый», «благородный», покуда слова эти не обрели какой-то абсурдный привкус. Другой эпитет «опасный» — больше подходит. Да почему?.. Тоска. Что за тоска в мусорном запустенье почти три месяца не прибиравшегося жилища. Надо бы хоть пыль стереть — нет охоты. Надо подняться в мастерскую и слушать, слушать
— Но я все-таки поднялся. Пахнуло приторным «гибельным» ароматом свечных огарков — и словно сердце опалило. «Статуя торжествует!» — сказал я кому-то по телефону. Они, все целые, стояли по своим местам, когда мы с нею выносили новенькую белоснежную «Надежду». «Я не изменял!», «Я не изменял!» Кому? Чему? И черт же дернул меня растянуть ногу, не поехать на кладбище, зажечь свечи и включить… Ну, получил бы по кумполу там… Надо туда съездить, взглянуть на надгробье со статуэткой.
Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Брат с сестрой, оба в белом, красивые и загорелые, играют в теннис. Значит, ничего страшного не случилось. А вообще, любопытное совпадение, что братец явился именно вчера. И почему, собственно, он не на службе?.. Вот сейчас мячик залетит в дупло векового дуба, а там уже ничего криминального нету!
Пролетела птица, я проследил за ней взглядом, и вдруг заметил на улице Федора Платоновича. И вновь, как в первую нашу встречу, пронзило меня странное ощущение… как будто земля из-под ног уходит. Он стоял на противоположной стороне (высокий, лысый, в темно-сером костюме и, в цвет, галстуке, с портфелем в руках) и наблюдал. За мной?.. Нет, за дачей Голицыных.
Нет, недаром она сказала: «опасный человек». Пересек мостовую и взялся за щеколду калитки. Я поспешил вниз.
Мы сели за столик под розовым светильником. Котов достал из кармана пиджака фотографию трех товарищей, положил на столешницу.
— Фирмачи твердо опознали вас, — объявил и закурил.
— Как выяснилось, Федор Платонович, именно я приобрел гроб для жены Колпакова Нели.
— Я так и понял. Что же касается второго приобретения, то оно совершилось 5 августа, за неделю до вашего побега из больницы, сразу же как вы очнулись. Заказ сделан по телефону.
— А оплата?
— 4-го некий мужчина позвонил продавцу (ну, молодой, прыщавый, помните?). Сказал, что гроб нужен срочно по такому-то адресу, и что в «Скорбный путь» будет выслан телеграфный перевод за гроб и перевозку. Перевод пришел на другой день, и рабочий фирмы (я с ним побеседовал) сразу же на грузовике доставил товар Любезнову Максиму Николаевичу.
— Да как же в Змеевке не видели?
— Гроб привезли уже в сумерках в сильный ливень. И. как и было договорено по телефону, поставили в сарай.
— Извещение о получении денег сохранилось?
— Движение денег я проследил: они были посланы с главного телеграфа.
— Так надо сверить почерк на заполненном бланке…
— Сверил. С почерками Колпакова, Золотцева и Голицыных. Никто из них бланк не заполнял. По моим наблюдениям, писала пожилая женщина. Ну, обычный прием — кого-то попросил: рука, мол, отсохла, будьте любезны… Словом, этот «Скорбный путь» ничего не дал. С большой долей вероятности могу сказать: дорогой подарочек преподнесен либо доктором, либо ювелиром. Вы до 12 августа из больницы не отлучались; Голицыны, как я понимаю, в похоронах Ангелины Колпаковой не участвовали.