Сердце статуи
Шрифт:
Он, наверное, почувствовал мой взгляд, резко обернулся, мы уставились друг на друга. Красивый парень и, судя по всему, одинок. Странно. Господи, да что в этой действительности, в больном этом мире не странно!
Я рукой махнул, он двинулся к изгороди, легко перепрыгнул — путь проторен — подошел.
— Добрый день. А Надя где?
— В магазин ушла.
(В этом плане у меня пока что забот нет — стратегические запасы консервов… да и аппетита нету).
—
Он пожал плечами и последовал за мной в дом.
— Коньяку не хотите?
— Нет.
— Андрей, а почему вы, извините за любопытство, не на службе?
— С сегодняшнего дня в отпуске.
Ага, отпуск взял, чтоб сестру от меня охранять.
— А что у вас Котов делал?
— Убийцу ищет.
Андрей быстро, будто украдкой, взглянул на фотографию трех товарищей, так и лежащую на столике под лампой. Встряхнул головой, откидывая назад волосы — внезапная нервная дрожь. И я вдруг бессознательно задал вопрос, который давно должен был задать «товарищам»:
— Кто же нас сфотографировал?
Он ответил кратко:
— Я.
— Вы? Вы были в нашей компании?
— Бог миловал.
— Да что такое? У нас тут оргии устраивались? Жертвоприношения совершались?
Андрей усмехнулся и промолчал.
— Ладно, мы не властны в своих симпатиях и антипатиях. Но помочь мне — в ваших интересах.
— Это почему?
— Потому, что ваша сестра невольно оказалась связанной со мною.
— Невольно? — повторил он с гневом.
— Да, я неправильно выразился: она сделала выбор по своей воле. Наверное, я полюбил ее, но — поймите! — ведь не принуждал!
— Да вы не знаете, что такое любовь.
— Не знаю, потому что не помню. Но такую девушку — просто так, от нечего делать — я б обманывать не стал, уверен.
— А я не уверен.
— Да зачем, Господи?..
— Хотел бы я это выяснить.
Странная пауза повисла меж нами, я схватился за фотографию.
— Пожалуйста, расскажите, как это произошло?
— 1 мая я приехал копать огород. Один. Работал в саду. Вы позвали из окна мастерской: щелкни, мол.
— Мы были на «ты»?
Он кивнул.
— Ну, поднялся и сфотографировал.
— Как я понимаю, мы были без женщин?
Он опять кивнул.
— И что делали?
— Этот маленький, — Андрей кивнул на фотокарточку, — кричал, что желает запечатлеться с нетленными творениями.
— Очень даже тленными. Взгляните внимательно, Андрей, вон приоткрыта дверца в кладовку. Там статуя, видите краешек, гипсовую руку? Что это было,
— Не обратил внимания. А в чем дело?
— Почему-то она мне кажется знакомой, как будто я ее помню.
— Памятник вождю, с колыбели помним.
— Обнаженная женская рука, видны только локоть и кисть.
— Девушка с веслом, у нас такая в скверике возле станции стоит.
Я подумал, вспоминая.
— Да нет, другая рука, более тонкая и в другом положении, приглядитесь.
— Ну и что?
— Меня это мучает, все гляжу… Эта дверца… словно приоткрыта в тайну, словно там кто-то прячется.
Андрей вздрогнул и откинул волосы назад. Я спросил еле слышно:
— Может, Вертоградская прячется?
— Она позже приехала! — вдруг выпалил он. — Черт, вы меня совсем загипнотизировали.
— Позже? Значит, вы ее видели?
— Вечером. Ваши приятели уже отчалили.
— Вы разговаривали с ней?.. Андрей, прошу вас! У меня жизнь от всего этого зависит.
Он заговорил попросту, прямодушно (так показалось мне), без вымученной враждебности:
— Вряд ли это можно назвать разговором. Я прореживал малину у штакетника. Послышались шаги, такое быстрое цоканье.
— Босоножки на каблучках?
Он взглянул на меня мельком и отвел взгляд.
— Кажется… Мне запомнился серебристый плащ, как рыбья чешуя. Девочка поднялась к вам на крыльцо, помахала мне рукой и сказала: «С праздничком!»
— А вы?
— Ну, я соответственно: «И вас тоже!»
— И все?
— В общем все.
— А в частности?
— Не было никаких частностей.
— И все-таки?
— Я подумал, помню, что она слишком молода для вас.
— А для вас?
— Максим Николаевич, ваша любовница убита, а не моя.
— Она произвела на вас сильное впечатление.
— С чего вы взяли?
— У вас даже взгляд смягчился, голос: «Девочка поднялась…» И вы скрыли в прошлый раз, сказали: «С любовницами вашими не знакомился».
— Я и не знакомился.
— Но встречу эту скрыли. Почему?
— Если вам так угодно трактовать мое поведение… — Андрей утомленно пожал плечами, полузакрыл глаза. — Пожалуй, в ней было нечто завораживающее. Точнее — порочное. Тихий такой, дразнящий смех, глаза огромные, немигающие, как у змейки.
— Один человек назвал ее ведьмочкой.
— Подходит. Это ведь из Гоголя, кажется?
— Да, панночка. В гробу летала, напугала Хому Брута до смерти.
— Меня не напугала, но я ее запомнил.
— А дальше?