Серп

Шустерман Нил

— Каков ваш самый плохой в жизни поступок?

Цитра была готова к любому вопросу. К любому, но не к этому.

— Простите?..

— Это же очень простой вопрос, дорогая. Каков ваш самый плохой в жизни поступок?

Цитра сжала челюсти. Во рту стало сухо. Она знала ответ — даже размышлять не надо было.

— Можно немного подумать?

— Думайте.

Из зала донесся чей-то ехидный комментарий:

— У нее на совести столько дурных поступков, что трудно выбрать.

Зал грохнул. В этот момент Цитра ненавидела их

всех.

Она посмотрела прямо в глаза серпу Кюри. Ох уж эти всевидящие серые глаза! И на вопрос придется отвечать, никуда не денешься…

— Мне было восемь, — начала Цитра. — Я толкнула одну девочку, и она упала с лестницы. Она сломала шею и провела три дня в центре оживления. Я так никогда и не сказала ей, что это я ее толкнула. Это был мой самый плохой в жизни поступок.

Серп Кюри кивнула и сочувственно улыбнулась. А потом проговорила:

— Вы лжете, дорогая. — Повернувшись к собранию, она печально покачала головой. — Ответ не принимается. — Затем снова обернулась к Цитре: — Идите. Серп Фарадей назначит вам наказание.

Цитра не стала спорить и настаивать, что говорит правду. Потому что это была неправда. Но как серп Кюри узнала?!

Цитра вернулась на свое место, не в силах даже взглянуть на серпа Фарадея. Тот не сказал ей ни слова.

Серп Кюри перешла к Роуэну, который стоял с таким нахально-уверенным видом, что Цитре захотелось засветить ему в глаз.

— Роуэн Дамиш, — сказала серп Кюри. — Чего вы боитесь? Чего вы боитесь больше всего на свете?

Роуэн ни секунды не колебался. Он пожал плечами и ответил:

— Я ничего не боюсь.

Цитра не была уверена, что расслышала правильно. Он сказал, что ничего не боится? Совсем рехнулся?!

— Может быть, вам надо немного подумать, прежде чем ответить? — предложила Кюри, но Роуэн лишь головой мотнул.

— Не о чем думать. Это мой ответ. Не собираюсь его менять.

Полная тишина в зале. Цитра поймала себя на том, что невольно трясет головой. А потом до нее дошло. Да ведь он делает это ради нее! Чтобы не одна она страдала, когда придется нести наказание. Чтобы Цитра не чувствовала себя проигравшей. И хотя ей по-прежнему хотелось его стукнуть, причина теперь была совсем другой.

— Итак, — подытожила Кюри, — сегодня у нас тут объявились один идеальный ученик и один абсолютно бесстрашный. — Она вздохнула. — Но, боюсь, абсолютно бесстрашных людей не бывает, так что ваш ответ, как вы, наверно, сами догадываетесь, не принимается.

Она подождала, возможно, ожидая, что Роуэн как-то отреагирует, но тот молчал.

— Идите. Серп Фарадей назначит вам наказание.

Роуэн вернулся на свое место рядом с Цитрой все с тем же бесшабашным видом.

— Ну ты и идиот! — прошептала она ему.

Юноша пожал плечами, как только что сделал это перед серпом Кюри.

— Наверно.

— Думаешь, я не понимаю, почему ты это сделал?

— Может, я поступил так, чтобы лучше выглядеть на следующем конклаве. Может, если бы я сегодня

ответил слишком хорошо, в следующий раз мне бы задали вопрос намного труднее.

Но Цитра понимала — это ложная, вывернутая логика. Роуэн никогда не мыслил таким образом. И тут заговорил серп Фарадей — голосом тихим и размеренным, но до того напряженным, что мороз шел по коже:

— Напрасно ты это сделал.

— Я приму любое наказание, которое вы назначите, — сказал Роуэн.

— Да разве дело в наказании!

К этому моменту серп Кюри проэкзаменовала еще нескольких учеников. Одного она отослала на его место, два других остались.

— Может быть, серп Кюри сочтет мой поступок благородным, — предположил Роуэн.

— Вот именно, и точно так же решат все остальные, — сказал Фарадей. — Мотивы очень легко превратить в оружие.

— И это доказывает, — подхватила Цитра, обращаясь к Роуэну, — что ты идиот!

Но он лишь смотрел на нее с улыбкой, в точности отвечающей этому определению.

Цитра думала, что за ней осталось последнее слово и что вопрос исчерпан — по крайней мере, до того момента, когда они вернутся домой и серп Фарадей назначит им какое-нибудь неприятное, но справедливое наказание.

Она ошибалась.

Когда экзекуция над учениками закончилась, стало ясно, что серпы устали. Внимание было уже не то. В зале стоял неумолчный гул голосов: собравшиеся обсуждали планы на предстоящий ужин, ведь время уже приближалось к семи. На повестке оставалась еще пара вопросов: ремонт здания, а также стоит ли серпу сообщать в коллегию, когда он заворачивает за угол, чтобы никого не шокировало, когда на следующий конклав он заявится помолодевшим лет на тридцать. Однако эти мелочи не вызывали у публики особого интереса.

И только под самый занавес один серп поднялся с места и обратился к Ксенократу. Это была женщина, одетая в зеленую, расшитую изумрудами мантию. Приспешница серпа Годдарда.

— Прошу меня простить, Ваше превосходительство, — начала она, хотя было ясно, что она обращается не к одному Верховному Клинку, но ко всему собранию. — Я испытываю глубокое беспокойство в отношении наших новых учеников. В частности тех, которых набрал почтенный серп Фарадей.

И Цитра, и Роуэн уставились на выступающую. Фарадей не пошевелился. Казалось, он застыл, опустив глаза, словно в медитации. Или, вернее, он готовил себя к тому, что сейчас последует.

— Насколько мне известно, никогда еще ни один серп не брал двоих учеников одновременно и не заставлял их соревноваться друг с другом за кольцо, — продолжала зеленая женщина.

Ксенократ оглянулся на Гласа Закона, в чьей юрисдикции были подобные вопросы.

— Правила этого не запрещают, серп Рэнд, — сказал Глас.

— Это правда, — кивнула та. — Но соревнование по всем очевидным признакам вылилось в свою противоположность. Как мы разберемся, кто из них более достоин кольца, если они будут и дальше помогать друг другу?