Серп

Шустерман Нил

— Цитра Терранова и Роуэн Дамиш? — осведомился один из гвардейцев.

— Да, — ответил Роуэн. Он сделал небольшой шаг вперед и заслонил Цитру плечом. Ему самому его защитный жест казался весьма галантным, тогда как Цитру он только раздосадовал.

— Вам придется пройти с нами.

— Почему? — спросил Роуэн. — Что происходит?

— Не имеем права сказать, — ответил второй гвардеец.

Цитра отпихнула плечо Роуэна в сторону.

— Мы ученики серпа, — сказала она, — а это значит, что Гвардия Клинка служит нам,

а не наоборот. Вы не имеете права забирать нас против нашей воли! — Что, скорее всего, было неправдой, но гвардейцы замешкались.

И тогда из темноты раздался голос:

— Предоставьте это мне.

Из мрака выступила знакомая фигура, совершенно неуместная в этом районе города. На темном пороге затканная золотом мантия Верховного Клинка не сияла — она казалась тусклой, чуть ли не коричневой.

— Будьте любезны пойти со мной. Немедленно. Мы пошлем кого-нибудь за вашими вещами.

Поскольку Роуэн стоял в пижаме, а Цитра в халате, ни тот, ни другая не кинулись исполнять распоряжение. Однако они догадывались, что одежда — наименьшая из их проблем.

— Где серп Фарадей? — спросил Роуэн.

Верховный Клинок глубоко вздохнул.

— Он прибегнул к седьмой заповеди, — сказал Ксенократ. — Серп Фарадей выполол себя.

• • •

Верховный Клинок Ксенократ представлял собой раздутый клубок противоречий. Он носил пышную мантию из богатой парчи, зато на ногах его красовались сильно поношенные шлепанцы. Он жил в простой бревенчатой хижине, зато размещалась она на крыше самого высокого фулькрумского небоскреба. Его расшатанная мебель, надерганная из разных гарнитуров, казалось, была куплена в секонд-хэнде, зато пол под нею устилали бесценные ковры-гобелены, место которым только в музее.

— Не могу передать, как мне жаль, — сказал он Цитре и Роуэну, до сих пор не оправившимся от потрясения, чтобы осознать всю глубину постигшего их несчастья.

Уже настало утро. Все трое примчались на частном гиперпоезде в Фулькрум, и сейчас находились на маленькой дощатой террасе, за которой раскинулся ухоженный зеленый газон, окантованный узким уступом. За уступом зияла пропасть глубиной в сто девятнадцать этажей. Верховный Клинок не желал, чтобы что-либо закрывало ему обзор. Если уж ты так глуп, что умудрился свалиться с крыши, то поделом тебе — трать время и деньги на оживление.

— Когда нас покидает серп — это всегда трагедия, — продолжал горевать Ксенократ, — особенно если это столь уважаемый человек, как серп Фарадей.

Во внешнем мире на Ксенократа работала целая команда помощников и осведомителей, но здесь, дома, у него не было ни единого слуги. Еще одно противоречие. Верховный Клинок сам заварил чай и теперь разливал его, предложив гостям сливок, но не дав сахара.

Роуэн пригубил из чашки, а вот Цитра не желала принимать от этого человека ничего, даже самой малости.

— Он был прекрасным серпом и хорошим другом, —

сказал Ксенократ. — Нам будет его остро не хватать.

Невозможно было догадаться, искренен Ксенократ или нет. Противоречивая натура Верховного Клинка проявлялась и здесь: его слова одновременно казались и идущими от сердца, и фальшивыми.

По дороге в город он поведал им подробности кончины серпа Фарадея. Накануне вечером, примерно в десять пятнадцать, Фарадей появился на перроне местной железнодорожной станции. Затем, когда показался поезд, он бросился на рельсы. Происшествию имелось несколько свидетелей, которые, по-видимому, испытали облегчение, что серп выполол себя, а не кого-то из них.

Если бы на месте серпа был какой-то другой человек, его останки отправили бы в ближайший центр оживления, но относительно серпов закон был предельно ясен. В этом случае оживления не будет.

— Но это же какая-то бессмыслица, — проговорила Цитра, борясь со слезами и проигрывая в этой борьбе. — Он был не из тех, кто мог так поступить! Он очень серьезно относился к своим обязанностям перед обществом и перед нами, его учениками. Не могу поверить, чтобы он взял и все бросил…

Роуэн хранил молчание, ожидая, когда выскажется Верховный Клинок.

— На самом деле, — проговорил Ксенократ, — это вовсе не бессмыслица.

Прежде чем заговорить снова, он сделал мучительно долгий глоток чаю.

— Согласно традиции, когда наставник производит самопрополку, любой, кто находится у него в обучении, перестает быть его учеником.

Цитра ахнула, поняв, на что намекает Верховный Клинок.

— Он сделал это, — продолжил Ксенократ, — чтобы избавить одного из вас от необходимости выполоть другого.

— А значит, это ваша вина, — сказал Роуэн. И добавил с налетом издевки: — Ваше превосходительство.

Ксенократ застыл.

— Если ты имеешь в виду решение устроить для вас соревнование со смертельным исходом, то это было не мое предложение. Я всего лишь выполнял волю коллегии и, честно говоря, нахожу твою инсинуацию оскорбительной.

— Мнения коллегии мы так и не услышали, — возразил Роуэн. — Голосования не было!

Ксенократ встал, показывая, что беседа окончена.

— Сочувствую вашей утрате, — сказал он.

На самом деле это была утрата не только для Цитры и Роуэна, но для всего Ордена, и Ксенократ прекрасно это знал.

— Значит… это все? — спросила Цитра. — Мы можем возвращаться домой?

— Не совсем, — сказал Ксенократ, на этот раз избегая смотреть собеседникам в глаза. — Хотя по традиции ученики ушедшего серпа освобождаются от своих обязанностей, но другой серп может заступить на его место и принять их к себе. Редко, но все же такое случается.

— Вы? — спросила Цитра. — Это вы вызвались быть нашим наставником?

Но Роуэн прочитал в глазах Ксенократа правду.

— Нет, не он. Это кто-то другой…