Северка
Шрифт:
31-го декабря. С полдника мы с Володей уволокли из столовой два керамических стаканчика для кефира-молока. И в восемь вечера распили фляжку на двоих в палате. Стаканчики оставили на полке в шкафу, а флягу я зачем-то наполнил водой и завинтил крышку. В соседней палате бесятся мальчишки, пять человек. Песни кричат, изображая хоккейными клюшками гитары. Мы присоединились. Вдруг дверь открывается, на пороге директор. Обращается к нам с Володей: – Пойдемте-ка со мной.
И ведет нас в нашу палату. Открывает шкаф. Ага. Стаканчики. На донышке что-то есть. – Та-а-ак. Фляжка
Отвинчивает крышку, наливает – вода. Тут мы вступили:
– Да что Вы, Семен Семенович, мы не пили… вот те крест…
Мы еще не знали, что после алкоголя – запах и косые глаза.
Директор ушел. А мы вздохнули с облегчением. Пошли на веранду, сыграть на бильярде, пока есть время перед балом. Стол на веранде большой, то, что нужно. Мы еще прошлым летом увлеклись бильярдом.
Если оставались вдвоем у стола, по очереди отрабатывали удар. Два шара на столе. Бью 'чужого', в левую угловую лузу. 'Чужой' не попал, попал 'свой' в правую угловую. От сильного удара 'свой' выскочил, стал прыгать по борту и упал в среднюю лузу. Мы переглянулись – учиться, учиться и еще раз учиться, как завещал великий Ленин, как учит коммунистическая партия.
Через восемнадцать лет, в 93-м году я побывал в Метеоре. Как лагерь он уже не существует. В части корпусов живут армянские беженцы. В корпусах стоят электрические плиты, кладовка чемоданов стала душем. Около линейки грядки с овощами – морковка, укроп, лук.
Тихо. Дорожки, посыпанные песком стали уже в два раза – заросли травой. Кусты и липы вытянулись. Их никто не стрижет. Вытянулись и голубые ели у корпусов. Их нижние лапы теперь в метре над землей и голые стволы. Вытянулись до неузнаваемости пижмы вдоль дороги к школе.
В километре от Метеора построены двухэтажные корпуса из желтого кирпича. Лагерь теперь там. На реку деткам ходить далеко, поэтому на дворе стоит бассейн из пластиковой ткани. Вода в нем зеленая, пахнет. У детей роскошная столовая и клуб. Большую часть времени они проводят в платном компьютерном зале. Двенадцатилетние девочки шутят после отбоя: 'Ну, кто меня хочет?'. Мальчиков не интересует лес, растения, насекомые. Самодеятельности никакой нет, горнистов нет, барабанщиков нет. На дискотеке – фонограмма, на линейке – фонограмма. Старшая пионервожатая крутится на общелагерных мероприятиях как тамада.
Ленинский проспект.
В 67-м маме дали однокомнатную квартиру на Ленинском проспекте, на двенадцатом этаже 19-этажного дома. Наши пять домов стали вторыми по высоте в городе после 25-этажных высоток на Калининском проспекте.
Сталинские башни не в счет.
Из окон вид на проспект. Слева далеко высотки Калининского, еще дальше телебашня. До нее километров двадцать пять. Впереди – теряется за домами Ленинский, правее – большой пустырь, за ним хрущевки и лес. На пустыре растут несколько вишневых деревьев. Глядя с высоты, можно догадаться, что вишневые ряды были когда-то большим садом – по отрезкам угадываются параллельные ряды.
Окна выходят на восток, Солнышко утром. В квартире очень светло от того, что большие рамы и низкие подоконники.
По проспекту идут редкие машины. 'Волги' раскрашены в два цвета – белый и бежевый. Автобусы и троллейбусы старых моделей. Ветка 33-го
Пустили 62-й троллейбус. В большой туман не видно ни проспекта ни транспорта. С токосъемников троллейбусов, потрескивая, сыплются синие искры. Красиво, празднично.
Салют из окна виден сразу в нескольких точках над городом.
Когда мы переехали, спали с мамой на подушках от тахты. Из мебели
– стул сороковых годов. Это совсем простой советский стул, его можно увидеть в каждом втором советском фильме в быту или в парткоме.
Через двадцать пять лет я купил три стула на роликах, а этот стул так и стоит в моей комнате.
Наша посуда – набор из трех кастрюль, четыре тарелки, стаканы и чайник. Вымытые кастрюльки, тарелки и ложки сложены на газете, потому что на кухне пока только одна газовая плита. Вскоре мама купила кухонный набор из шкафчиков, стола и табуреток. Светлые. А еще через год – холодильник.
Телевизор мы изредка ходим смотреть на восьмой этаж к тете Неле.
Мама дружит с ней, они почти ровесницы. У тети Нели сын Дима тоже ездит в лесную школу. И она так же, как моя мама разведена. С Димой я не дружу – он старше меня на год, и значит, я для него сосунок.
Два года я носил его зимнее пальто. Темно-зеленое, в черную крапинку с черным воротником. А демисезонное было уже мое. Мама купила.
Дома бываю редко и не надолго – на каникулы и летние пересменки. И еще учусь в Москве первую учебную четверть. В один из приездов смотрю – в комнате две новенькие кушетки. Для меня и мамы.
Мама зарабатывает шестьдесят рублей в месяц, этого мало, даже для обычного питания. Выручают мои отъезды. Мама платит за учебную четверть рублей одиннадцать. А сама экономит, чтобы купить самую необходимую мебель. Мне безразлично, где спать, и есть ли дома холодильник. Сладкого нет – вот в чем вопрос. Однажды мама взяла чайную ложку сахара и подержала ее над газом. Сахар растаял и потемнел – получился леденец. Даже пахнет. Только важно не пережечь.
Но такое случалось лишь в начале нашей жизни на Ленинском. По воскресеньям мама обычно дает мне денег на одно мороженое. Или на выходной отвозит в Кузьминки, где заветный чулан с вареньем, мороженое и конфеты. Когда уезжаю из Кузьминок, Няня всегда дает мне двадцать копеек на пломбир в стаканчике с розочкой.
В младших классах, когда я учился в Москве, мама платила школе за мои обеды, а с четвертого класса стала давать мне на руки ежедневно сорок пять копеек на комплексный обед. Так у меня появилась возможность решать непростой кондитерский вопрос. Остается найти где-то три копейки – сорок восемь копеек стоит большое мороженое
'Пломбир'. Все равно от обеда никакого толку: съел и забыл, а
'Пломбир' – это наслаждение.
У Нелиного Димы взял почитать книгу 'Сто затей двух друзей'. Очень интересная. О множестве полезных поделок для ребят, фокусах, много иллюстраций. В 50-е, 60-е годы выпускались познавательные книги, рассказывающие как своими руками сделать диод, а потом и весь радиоприемник. Приятно чувство возникает, когда из неживых закорючек, пластинок вдруг получается говорящее устройство.