Шанс-2
Шрифт:
– Да, складно у тебя выходит, – по смыслу фразы, вроде как, меня похвалили, а прозвучало как упрек. Видно за то, что слишком хорошо все продумал.
Она задумалась, оно понятно, не каждый день с места срываешься, но альтернативы не было, зимой в лесу напасть не пересидишь, тем-то и страшны зимние походы. Батый он ведь тоже Русь зимой брал. Все было сказано, сидеть в хате в полном доспехе, с двумя саблями за спиной, жарко. Положив на стол монеты, поднялся с лавки,
– Вот смотри, пять монет вам на дорогу, Ждане я еще три дал, хватит еще и останется. Вот тебе еще три монеты, пойдешь завтра на базаре
– Поздно уже, казак. Зачем тебе людей будить. Переночуешь у нас на лавке, места хватит, а с утра пойдешь.
Ее голос стал ниже, когда она произносила эти слова, в нем появились ноты и вибрации, проникающие прямо в спинной мозг, минуя сознание и все ментальные щиты которые мне удалось выстроить. Как пятнадцатилетний школьник боялся поднять глаза и встретится с ней взглядом, и боялся ответить, чтоб не выдать себя голосом.
Она была первой женщиной этого мира прорвавшая ткань затянувшегося сновидения, живой и желанной, к которой тянуло, как к огню, неодолимо. Но память, услужливая память, уже листала страницы моей жизни, выхватывая примеры таких же чувств, и такой же неодолимой тяги. Она пролистывала страницы дальше, до той, в которой с размаху били по открытой душе, обучая кровью, что открываться можно, либо когда сердце уверенно на все сто, либо хорошо подумав большой головой, остальные части тела слушать категорически запрещено.
Собравшись с мыслями, взглянул в ее глаза вновь ставшими цвета темного золота. Я смотрел в них долго, пока не увидел в них не уверенную в себе женщину, а сомневающуюся девчонку, не знающую что ей делать со всем свалившимся на ее голову. Поцеловав ее в щеку, тихо сказал,
– Не бойся Любава, теперь все будет добре, я не дам вас в обиду. А как до нас доберетесь, устроитесь, так и забудете про все.
Она вдруг расплакалась, прижавшись лицом к холодному железу на моей груди. Едва касаясь ее головы, гладил золотые волны ее волос.
– У вас такие же люди как везде, Богдан. Люди, они другими не бывают. Не обещай того, чего быть не может.
– Бояться вас будут, дураки везде есть, и Мотрю боятся, но никто слова плохого не скажет, и пальцем не тронет. А лечить обучитесь, так в почете жить будете.
– А когда неурожай, когда голод, когда скотина падет, тогда кто у вас в том виноватый? Рано или поздно везде нас беда и попы найдут…
– Мы люди оружные, больше от добычи, чем от земли живем, когда недород, в другом месте хлеб купим, и гречкосеям своим с голоду помереть не дадим. А в походе, во всех бедах не вы, атаман виноватый.
– Как же они живут атаманы ваши?
– По-разному… Плохой атаман долго не живет…
– Вот я тебе о том и толкую, люди, они везде одинаковы.
Внезапно ее настроение поменялось, она лукаво улыбнулась, и толкнула меня
– Иди снимай свое железо. Что думаешь, довел бабу до слез и все? Так просто я тебя не отпущу. Хватай другую лавку, тащи к той, что возле стены.
Она была горячей и страстной, свежей как ключевая вода, уста ее были слаще меда, ее высокая грудь оставалась единственной прохладой среди жара наших тел…
Даже в Библии Соломон умудрился похожие слова написать. У нас не было фруктов, было только вино, мы изнемогали от этой ночи, и только грусть иногда остро колола мое сердце, я знал, такого больше у нас с ней не будет…
Воистину, во многом знании, много печали. Слишком много.
Как точно сказал поэт,
"Захочеш ще, як Фауст, ти, вернути дні минулі,
та знай, над нас боги глухі, над нас, німі й нечулі…
співають, плачуть солов*§, і бьють піснями в груди,
цілуй, цілуй, цілуй §§, знов молодість не буде…"
(Захочется тебе еще, как Фаусту, вернуть прошедшие дни,
но знай, боги, над нами, глухи, немы, и не чувствуют, когда их невропатолог колет иглой…
поют и плачут соловьи, и радость в сердце будят,
целуй, целуй, целуй ея, вновь молодость не будет…)
Второй молодости не бывает, даже если тебе дали второе тело. Молодость это чистый белый лист бумаги, на котором ты пишешь, а потом стираешь, стираешь, и снова пишешь. И если вначале твои строки ярки и контрастны, то со временем, бумага сереет и уже не разобрать, что на ней…
Когда мы, вернувшиеся с седьмого неба обратно на землю, лежали,
прижавшись друг к другу, она тихо сказала,
– Чудной ты Богдан, лицо небритое ни разу, а глаза как у деда старого. И любишь меня, как будто это в последний раз.
– Завтра побреюсь, у меня теперь кинжал персидский с добычи есть, раз голову бреет, то и лицо не подерет. А день каждый, последним стать может, на все Божья воля. Остальное тебе Мотря расскажет, если захочет, она про меня все знает, больше чем я сам про себя знаю. Давай поспим чуток, завтра день трудный, даст Бог, не последний.
– Ну вот, поведал один. Теперь спать не смогу, так дознаться про все хочется.
– Спеть тебе колыбельную?
– А ну спой.
– Какую песню спеть тебе родная, спи длинной ночью грудня, спи без снов.
Тебя, когда ты дремлешь засыпая, я словно колыбель качать готов. – Попробовал на ходу сымпровизировать.
– Господи, какой ты бесстыдник, но слово дал, давай меня качай. А на чем ты меня качать будешь?
– На руках, конечно.
– Не, на руках умаешься, добре думай…
Встав затемно и одеваясь при свете лучины, глядя в ее странные, меняющие свой цвет, глаза, мне было радостно и грустно. Радостно оттого, что эта ночь соединила меня с этим миром, он стал более реален, в нем появился объем, я уже не чувствовал, так остро, своего инородства в нем. Отчего мне было грустно, это объяснить трудно, знаний за ночь не убавилось, Любка моя вспомнилась, и ее черты смешались в голове с чертами этой женщины, и стало грустно, что так может быть. Для радости причин не сыскать, а для грусти их полно вокруг нас. "Так здравствуй грусть, и грусть прощай, ты вписана в квадраты потолка…", кажется, такое сравнение придумал поэт.