Шофёр

Никонов Андрей

– Не поделили чего? – спросил Кузьмич.

– Сейчас выясню.

Сергей бросил окурок в ведро с песком, поискал Пыжикова глазами, тот уже выходил на улицу, и Травин перехватил его на крыльце.

– Отойдём, – предложил он.

Шофёр ссутулился, сжался, но спорить не стал, за Сергеем он шёл, словно на виселицу, сбежать не пытался. Они прошли вдоль прокатной конторы и поднялись в подсобку, там кроме старой ветоши, рваных покрышек и мышей, никого и ничего не было. Бьющий в широкое окно солнечный свет даже иллюзии порядка не оставлял.

– Ты был с Симой в воскресенье? – не стал ходить

вокруг да около Травин, толкнув шофёра на кучу тряпья.

Тот молчал, уткнув лицо в ладони.

– Семён, ты меня знаешь, мне человека покалечить, вот тебя, к примеру, это как муху прихлопнуть, так что, если будешь врать, считай, покойник. Давай как на духу.

Пыжиков внезапно разрыдался, парня била дрожь, он поначалу и двух слов связать не мог, рассказ получился короткий, сбивчивый и невразумительный, но кое-что Травин уяснил. После кинотеатра Семён попытался затащить Симу в тёмный переулок и уже там добиться своего, и почти в этом преуспел, но Олейник, хоть и нетрезвой была, в самый ответственный момент заехала ему ногой в пах. Пока Пыжиков корчился в пыли с расстёгнутой ширинкой, она ушла, и с того момента Семён её не видел, а когда узнал, что случилось, то испугался. Он даже в больницу к машинистке боялся зайти, только ходил под окнами и выспрашивал у врачей, как у больной дела. Травину на плачущего и пускающего слюни шофёра смотреть было противно, но тот словно родственную душу нашёл и пытался выговориться.

– Вот те крест, ничего не было, – мямлил он, – я ведь её люблю, Серёга, понимаешь, вот как увидел, всё, пропал, а как она на тебя смотрела, такая злость брала, убить был готов. А тут согласилась, даже поцеловались раз, и как бес попутал. Но это не я, я не виноват, хочешь, на коленях буду ползать, прощения умолять.

Семён и вправду встал на колени и пополз к Травину по грязному полу, загаженному мышиными катышками. Тот было подумал, что Пыжиков – тот ещё артист, но в глазах парня плескалось отчаяние. Сергей плюнул и выбрался из кладовой.

Похоже, Семён не врал, хотя проверить его слова не мешало. Травин заглянул в каморку, где сидела учётчица Маша Слепенчук, и попросил посмотреть, кто управлял таксомотором в воскресенье, когда с Симой случилось несчастье.

– Зачем тебе это? – Маша ещё раз проверила по карточкам, глядя на Травина недовольно. – Выходной у Пыжикова был, с утра воскресенья до утра понедельника. Вот что ты к нему привязался, Семён, в отличие от тебя, человек чувствующий, каждый раз о Симе справляется. А ты как чурбан, только о работе и интересуешься.

– А что с Симой?

Маша попыталась сделать вид, будто ничего говорить не собирается, но не выдержала. Утренние сплетни требовали аудитории.

– Так в себя она пришла, ночью. Ей знаменитый хирург делал операцию, распилил череп пополам, а потом удалил что-то и поставил на место новый, из железа, и кисточкой провёл, раз, и череп как будто прежний. А Сима уже ест и разговаривает, Зое Ливадской звонили из больницы, сказали, всё будет хорошо. Только к ней пока не пускают, а как пустят, мы с девочками поедем, да и тебе бы не мешало.

– Мне-то почему?

Маша аж чаем поперхнулась.

– А ну иди отсюда, кобель, – сказала она, – припёрся с пустыми разговорами, работать мешаешь. И где вы только

такие берётесь, был бы ты комсомольцем, ух на собрании тебя пропесочили.

Травин комсомольцем не был, и верующим – тоже. Так что он спокойно отработал пять часов, как и обещал Коробейникову, а потом поехал на Девичье поле, в больницу, отыскал врача в хирургическом отделении. Тот ничего нового к словам Маши не добавил. Симе сделали несложную операцию, после которой давление в голове пришло в норму, и теперь она отдыхала.

– Если у вас есть вопросы, товарищ, вы обращайтесь, – сказал доктор. – Но к больной я вас не пущу. И так милиционер приходил, четверть часа расспрашивал, а потом мы ей успокоительное кололи. Покой и только покой, минимум три-четыре дня, так Николай Нилович распорядился. А вот вашу рану надо обработать обязательно, загноиться может, идите-ка за мной.

К Радкевичу молодой человек приехал со свежей повязкой на шее. Герман стоял на улице возле машины, недовольно глядя на часы – до назначенных двух дня оставалось буквально несколько минут. Продырявленный верх никто не заменил, и заднее стекло тоже, так что кожаная крыша была опущена, а вот диван задний от осколков кое-как почистили. Но сел Радкевич на переднее пассажирское сиденье.

– Сегодня едем вдвоём, где синагога, знаешь? Там я покажу.

Травин остановился неподалёку от трёхэтажного квадратного дома с внутренним двором, Радкевич вылез из машины, прихватив с собой портфель. Сергей проводил его взглядом, огляделся. На скамеечке напротив подъезда, в котором скрылся мужчина, сидел молодой человек в кепке, надвинутой на глаза. Сергей подошёл, сел рядом.

– Здорово, Рябой, – сказал он. – Что, здоровье поправил уже?

Хулиган, которому Травин в Сокольниках засадил рукояткой нагана по голове, попытался отодвинуться, но Сергей положил ему руку на плечо.

– Посиди, не торопись. Ты ведь для Германа тут кого-то высматриваешь? И как?

– Не твоё дело.

– Как знать, – Травин достал пачку папирос, протянул Рябому. – Мы ведь теперь в одной команде, можно сказать, друзья.

– В гробу я видел таких друзей, – тот угощение не принял.

– Ну если так разговаривать будешь, там и окажешься, – Сергей переместил руку ниже и нажал двумя пальцами на лучевой и серединный нервы возле локтя, отчего Рябой тихо взвыл. – Так значит, видел кого?

– Да не было чужих, с утра высматриваю. Шастают туда-сюда.

– Ладно, тогда продолжай.

Травин встал, развернулся было к машине, но тут взгляд его упал на знакомое лицо. По направлению к подъезду, в котором скрылся Радкевич, шли трое. Женщину с мальчонкой лет трёх-четырёх, тащившего на верёвке деревянный грузовичок, он не знал, а вот мужчину, который держал женщину под локоток – видел буквально на днях. К дому подходил брюнет лет тридцати с крысиным носом и зализанной причёской, его фамилия была, кажется, Кальманис, и работал он помощником дяди Лены Кольцовой. Кальманис держал в руках перевязанный бечёвкой свёрток, что-то выговаривал женщине, лицо у той было недовольным. Они дошли до крыльца и там расстались – мать с ребёнком и свёртком скрылись за дверью, а помощник Лациса направился в сторону Маросейки. Сергея он не заметил.