Шоколад

Тараканова Тася

Ага. Я кивнула. Охранники тут как на подбор помощники…если что…

Сегодня в столовой дежурил лысый Федя, он и скомандовал выходить на площадь. Мы нестройной толпой двинулись на территорию охраны, где стоял пикап. Мельком глянув по сторонам, я скривилась, увидев, Олю и Карину. Прилипли друг к другу, чуть не за руки держаться. Подружки.

Не хотелось портить праздник, глядя на их рожи. Предвкушение волнующего события будоражило сердце, я улыбалась, несмотря на хмурую погоду, и начинающий накрапывать дождь.

В кузове

пикапа маячил Кирилл. Он, торопясь, начал выкрикивать фамилии и раздавать посылки, простые пакеты из магазина, которые перед тем как раздать, проверяли от и до. Никому не хотелось мокнуть под дождём. Все женщины получили посылки, для меня ничего не было. Уголки моих губ подрагивали в неестественной улыбке-гримасе, чтобы скрыть дикий вой, который поднимался со дна души. Хотелось орать, а я улыбалась. Настал черёд писем, тоже вскрытых и проверенных, как положено. Кирилл их быстро раздал.

— Готово, — похлопал в ладоши аниматор — затейник. — Все в общежитие. Рабочий день начался.

День для меня закончился. Я застыла на месте, сжимая в правом кармане камень, а в левом осколки красной машинки. Не может быть, чтобы сын не нарисовал маме картинку, не написал печатными буквами, чем занимается, и что нового у него произошло. Пусть муж не собрал продуктовый набор — это можно списать на занятость и забывчивость. Но Данилка! Он не мог не прислать весточку. Мы с ним договорились, что он каждый день будет писать маме и рисовать картинки. Я обещала их все-все прочитать, когда вернусь из…командировки. Но ведь предупреждали, один раз можно отправить письмо! Я же несколько раз повторила об этом!

Боль в ладони отрезвила. Я вытащила руку. Кровь. Провела языком по ране, ощущая железистый запах на губах. Этого не может быть! Не может быть…никогда! Сын написал мне, я уверена. Полковник сжёг письмо Данилки, отомстил, вогнал нож в сердце по самую рукоятку и прокрутил его.

— Майя.

Кирилл уже собирался уходить.

— Что стоим? Иди в корпус.

Я не пошевелилась, глядя в одну точку. Через минуту зашуршала рация.

— Товарищ полковник, тут Бортникова стоит. В ступоре.

Сквозь шорох и треск в рации я услышала ответ.

— Что случилось?

Кирилл скептически поглядел на меня

— Для неё не было ни посылки, ни письма.

— Что ты сделал?

— Ничего. Велел идти в общежитие.

— Не трогай её. Я сейчас.

Связь отключилась, Кирилл отошёл в сторону и демонстративно отвернулся, всем видом показывая, что даже приближаться не будет.

Меня словно толкнули в спину. Я скользнула на подножку пикапа, вытащила из кармана камень и принялась долбить им по лобовому стеклу.

— Эй! Ты что…

Кирилл бросился ко мне. Сетка мелких трещин покрыла стекло. Пусть посмотрят сквозь битое стекло на искажённый мир, как я смотрю на него каждый день. Крепкие руки сдёрнули меня с подножки. Кирилл заломил руку с камнем, бросил меня на асфальт,

придавил спину коленом. От боли в суставе камень выкатился. Извиваясь всем телом, я пыталась столкнуть с себя Кирилла, ударить, развернуться корпусом. Я билась как рыба, вытащенная из воды, ненависть придавала мне силы.

К нам уже бежали другие охранники.

— Наручники давай!

На запястьях защёлкнулись металлические браслеты, меня вздёрнули с земли, поставили на ноги, и я увидела перед собой перекошенное от бешенства лицо полковника.

— Ты что творишь!

Плевок ему в лицо.

А ты что?

Ненависть раздирала меня на части, если бы не руки, державшие меня, я бы кинулась на полковника, рвала зубами, била головой. Я стала буйно помешанной зверюгой, ведомой одними инстинктами, которая бросается на прутья клетки, не думая, что погибнет.

Гори в аду! Все горите! Сдохнете! Все сдохнете! Провалитесь в преисподнюю! Вас там ждут!

Вокруг меня образовался невидимый, непроницаемый круг. Никто больше не держал за руки, не прикасался ко мне. Голос полковника проник через пелену сознания.

— Изолятор на пять суток.

Сквозь стиснутые зубы я дико мычала и хрипела, задрав голову в небо. Слёзы затопили лицо, я упала на колени и согнулась до земли, уткнувшись лбом в асфальт. Больше не могу, не выдержу, хочу в лес под дерево, упасть на мягкий мох, заснуть и не проснуться. И пусть моё тело оплетут корни деревьев, муравьи натаскают сверху муравьиный холм, и не будет никакой печали. Полковник орал в рацию, я мычала, раскачивалась с руками в наручниках за спиной. Не могу больше! Не хочу! Ко мне приблизились чьи-то ноги, в плечо впилась игла.

Очнулась я в узкой ободранной комнате, за руки и за ноги привязанная к кровати. Наверное, это то самое ШИЗО, в которое меня так давно грозились отправить. Наконец-то, добралась. Сука Виктор вырубил меня. Наверное, и хорошо. При такой истерике я могла проломить себе голову или что-нибудь повредить.

Тупое безразличие накрыло меня. Орать и биться в припадке, конечно, можно, а вот продолжительные приступы ни к чему. Во мне опять заговорил доктор, взгляд которого со стороны обычно никогда не исчезал. Правда сегодня я пробила очередное дно неадекватности, и как следствие улетела в чёрную дыру.

Надо было уйти от пикапа, сесть за швейную машинку и строчить до ночи, рыдая в пододеяльники и простыни. Постепенно я бы успокоилась, нашла в себе силы пережить очередной удар. Могла бы, да не смогла. Задним умом мы все сильны. Стекло зря разбила, теперь платить придётся.

Дверь в комнату отворилась, вошёл полковник. Усталое равнодушие после наркоза спасало — ни злости, ни желания бросаться на него.

— Развяжу, если не будешь бузить.

Мне даже мыслей для тебя жаль, не то, что слов.