Шпеер
Шрифт:
— Красиво, но... как-то страшно, Шатц! — взволнованно сказал он. — Ну его к черту, твоего Рильке! Без рук, без ног... Иди ко мне, как там оно, комм цу мир!
Северус вдруг сгреб его в объятья и прижал к своему голому телу, будто впечатал. Темные глаза широко распахнулись, их взгляд, тревожный и странный, впился в лицо Г. Дж.
— Хочу, чтобы ты знал, — неожиданно серьезно сказал он. — Я никогда не умел любить. Однажды думал, но... Ошибся, — его голос упал до шепота. — Пока не нашел тебя... Не понимал, что означает это слово.
— Я тоже не знал, — Гарри привалился к его груди, вдыхая запах кожи, целуя плечи, забираясь пальцами в густые волосы. — Зато... теперь точно знаю,
* * *
— На самом деле все было иначе.
Большой Зверь пристроился у Г. Дж. за спиной, обняв рукой и приятно придавив ногой. Его жаркий шепот возбуждающе обдавал ухо.
— Колдун из Черного Замка был чертовски одинок. Всю жизнь, с самого детства. Он знал, что странный, не такой как все. Друзей у него не было, его дразнили и гнали, соседские дети звали грязным цыганом. Он не был ни тем, ни другим. Наполовину еврей, маленький и забитый. Носатый и черный, как уголек.
Если бы не ласковая рука, поглаживающая Гарри пониже спины и коварный палец, скользкий от масла, рисующий круги вокруг его ануса и то и дело пробирающийся кончиком внутрь, Г. Дж. соображал бы лучше. Тихий голос рассказчика казался густым темным вином, от которого дурманило голову.
— Мать его тоже не любили. Людям не нравилось всё: и ее иудейская внешность, и написанная на лице гордость, и нежелание общаться с соседскими кумушками, и то, что она играет на скрипке. Маленький Колдун с матерью жили в Зиммеринге, паршивом заводском районе Вены. Вокруг сплошь был рабочий люд. До сих пор не знаю, откуда в них было столько ксенофобии. Соседей раздражало, что мать мальчика пиликает на скрипке, в то время как они честно трудятся в цехах. Их дети были под стать родителям, лучшим развлечением было изловить «грязного цыгана» в каком-нибудь закоулке и надавать по шее. Еврейский мальчишка был козлом отпущения. Ненавидеть он научился раньше, чем читать и писать.
— А отец? У него был отец? — Гарри притянул к себе обнимающую руку и поцеловал костяшки пальцев.
— Отец его был родом из Сассекса. Вот уж кто наверняка был колдуном. Папаша то появлялся, то исчезал с легкостью Чеширского кота. Зачем он женился, одному богу ведомо. Изменял матери направо и налево. Когда мальчику было двенадцать, исчез навсегда. Только потом я узнал, что он обзавелся другой семьей в Девоншире, где и умер. Не слишком волшебная история, Liebling.
Г. Дж. поднес к глазам руку Северуса, с обожанием разглядывая длинные пальцы и тонкий нервный узор на ладони.
— Расскажи про Маленького Колдуна, — прошептал он.
— Он был злым обидчивым мальчишкой, — губы Северуса касались его шеи и плеч мелкими легкими поцелуями. Палец хитрого волшебника пробрался в святое святых, и Гарри выгнул спину, как довольный кот — это было больше, чем приятно, хотя палец лишь слегка поворачивался, не спеша углубиться в недра.
— В Зиммеринге большое городское кладбище, — лился в ухо Г. Дж. тихий околдовывающий голос. — Огромный город мертвецов среди цветов и деревьев, где вечным сном мирно спит Бетховен, Шуберт, Сальери, Лист, Штраус и многие, многие... Слушают из могил мелодии птиц в кронах старых деревьев, жужжанье шмелей в цветах, шепот ветра. Так думал глупый мальчик. Он трусливо сбегал из своего двора, сидел в укромных уголках кладбища, бродил между могил, читая истории усопших... Там было хорошо и спокойно. Мальчик дружил с мертвецами, разговаривал с ними... Не любил пышных могил, находил маленькие и заброшенные. Думал, лежащие там одиноки, как и он сам.
«Бедный маленький уголек», — Гарри притиснул к своей груди обнимающую руку рассказчика и закрыл глаза, все больше погружаясь в чувственную нирвану.
— Но ведь у него была мама... Разве она о нем не заботилась?
— Она его не замечала, — после паузы сказал он. — Игнорировала, как пустое место. Эйлин была скрипачкой, Liebling. Кроме работы в оркестровой группе, для нее ничего не существовало. Мальчик был упрям, как мул. Он ненавидел скрипку и старого венгра-репетитора. Правда, когда вырос, пожалел, что оставил уроки. Потому так и остался дилетантом... Играет, только если сильно не в духе. Безвестная скрипачка Эйлин Принс теперь там же, где Шуберт и Бетховен, слушает музыку трав. Могила здорово заросла, еле нашел, — прибавил он.
— Мои тоже умерли, — сказал Гарри, больше для утешения. — И я тоже никому был не нужен.
— Мне нужен, — тихо сказал Северус. — А прошлое... надо оставлять прошлому. Там ему и место.
— Быть может, — пробормотал Г. Дж., только сейчас обнаружив, что внутри приятно ворочаются два возбуждающе поглаживающих пальца. — Шатц, а у Маленького Колдуна тоже не было друзей?
Губы Северуса касались его спины, целуя так легко, как если бы на кожу Гарри сыпались лепестки.
— Когда злому Колдуну было лет десять, мать потащила его в оперу. Измаявшись от скуки и совершенно не впечатленный «Орфеем» Глюка, мальчишка отпросился в туалет и принялся бродить по театру. В какой-то галерее он обнаружил живого ангела и чуть не умер от страха. Не шучу, Liebling. Ангел, с белыми как лен, длинными волосами, стоял и тихо плакал. Из окна падал свет, и вокруг его головы был сияющий ореол. Мальчик решил, что тот плачет о грешных душах, и уже собрался трусливо сбежать. Но любопытство было сильнее, когда еще увидишь ангела... Маленький злой Колдун подкрался ближе и обнаружил, что ангел одет в приличный костюмчик, а вовсе не в хитон спустившегося с небес херувима. И нос у ангела был красный от рева. Оказалось, человек. Десяти лет от роду, приехавший с родителями из Лондона послушать Глюка.
— М-м... — Гарри выгнулся навстречу нежно истязающим пальцам, уже плохо понимая, что рассказывает Северус. — И почему он плакал?
— Как и я, пошел в театральный туалет и уронил в унитаз дедовы часы, — по голосу Северуса было слышно, что он улыбается. — Какие-то ценные, черт их знает. Маленький Колдун их ему оттуда вынул. Не работали, конечно.
— Почему он сам их не вытянул? — пробормотал Гарри.
— Кто, Люциус? Рукой в унитаз?
Г. Дж. от удивления распахнул глаза.
— Люциус... Малфой?
— Угу. Дед его был страшный сноб. Я так и остался в его глазах грязным цыганом. Знал бы, не тягал из дерьма семейные реликвии Малфоев. Разве что подружился с ангелом... Который был далеко не ангел.
Гарри повернул голову и поймал его мягкий темный взгляд.
— Ты не злой, Шатц. И никогда не был. Ты притворяешься вредным, чтобы к тебе в душу грязными руками не лезли.
Северус опять замер, дыша ему в спину.
— Ты не знаешь меня, Liebling, — прошептал он. — Нет уж, мой дорогой, я какой угодно, но не добрый. И вообще, что такое доброта? Разновидность глупости?
— Я тоже злой, — Г. Дж. отнял его ладонь от своей груди и положил себе на лицо, наслаждаясь ее теплом и необъяснимой надежностью. — Очень. Гораздо злее тебя. Мне хотелось стать Кем-То с большой буквы, чтобы однажды доказать всему миру, что они все дерьмо, я их ненавижу, а я лучше всех, круче всех и... Боже, я был идиот!
Пальцы Северуса мягко, едва касаясь, погладили его прикрытые веки, скользнули по скуле, с чувственной изысканностью прошлись по губам.
— Это нормально, — тихо сказал Северус. — Это хорошо. Только не стоит никому ничего доказывать, Liebling. Просто живи... и наслаждайся... потому что это хорошо.