Символ Веры

Николаев Игорь Игоревич

Мимо.

В следующее мгновение пуля «Марса» выбила револьвер из ее рук. Это было больно, пальцы сразу онемели и безвольно повисли. Родригес упала на колени и склонила голову, понимая, что это конец. Револьвер отлетел в сторону, издевательски сверкая деформированным корпусом. Впрочем, даже окажись он цел, или появись у девушки запасное оружие, она все равно не смогла бы даже взять толком рукоять, не то, что нажать на спусковой крючок.

Дьявольский стрелок прошел совсем рядом, как волк, что не упускает кровавого следа. Как только

его противник оказался обезврежен, лысый сразу потерял к ней интерес. Лишь выстрелил на ходу ей в голову, чтобы не оставлять помеху.

Вернее, хотел выстрелить. Боек щелкнул по пустому патроннику.

– Везучая тварь, - пробурчал Риман, вставляя в рукоять «Марса» последний магазин. Возвращаться и оборачиваться не стал. Сначала дело, потом все остальное, если останется возможность и патроны. Главная мишень должна, наконец, сдохнуть.

Родригес осела на гладкий салатовый пол, покрытый пылью, выбитой пулями из колонн, склонила голову и тихо застонала от боли в руках и чувства собственной беспомощности. Ее никак нельзя было назвать трусливой или бесчестной. Но Родригес была практичным человеком и понимала, что Олегу с Гильермо конец. Она больше ничем им не поможет.

Но легче от этого не становилось.

Вот и они. Даже не пытались скрыться. Широкие кровавые мазки обрывались за углом. Люди сидели рядом, у стены - раненый фюрер и довольно высокий старик с лицом в порезах и желтоватых пятнах от недавних побоев. Один при смерти, второй, похоже, смирившись с неизбежным. А может старик не хотел бросать защитника, чувствуя ответственность и ложную благодарность. Он выглядел гораздо старше, чем на фотографиях, однако сомнений не оставалось - это и есть главная цель.

Следовало, наверное, сказать что-нибудь эффектное и назидательное, но Риман просто поднял пистолет.

Гильермо смотрел в широкий темный ствол. Пистолет казался громадным, а его дуло - еще больше, как железнодорожный тоннель, готовый выпустить поезд на тот свет.

Боскэ хотел начать молиться перед неминуемой гибелью, но память как отшибло. Он не мог вспомнить ни единого слова. Леон просто закрыл глаза и приготовился к встрече с Создателем.

Хотя одна связная мысль все же появилась. О том, что хорошо верить и знать. И как, должно быть, страшно умирать спутникам, которые не верят ни во что, кроме силы оружия...

Секунды шли одна за другой, и ничего не происходило. Леон приоткрыл глаз, один, как ребенок, который боится смотреть на буку под кроватью.

Человек с пистолетом стоял в той же позе, пистолет все так же твердо лежал в его руке. Но другой рукой стрелок прижимал к уху странную штуку, похожую на маленькую телефонную трубку с рожком.

– Что?
– отчетливо, по-французски спросил убийца.
– Отозвали?

Ответ был, разумеется, неслышим, зато реакция на него - очень явной и впечатляющей. Каменный лик смерти дрогнул, поплыл гримасой

разочарования и обиды, словно металлический слиток, брошенный в тигель.

– Какие гарантии?!
– неожиданно заорал стрелок.
– Мне не нужны их гарантии! Заказ есть заказ!

Похоже, новый ответ не порадовал. Убийца молча сорвал с головы телефонную штуку и бросил в сторону. Аппаратик жалобно хрустнул оксирановым корпусом.

Пистолет опускался медленно, рывками, словно рука была механической, и гидравлический поршень в ней терял давление от пробоины. Боскэ почувствовал удушье и понял, что не дышал все эти мгновения. Но вдохнуть толком не мог - спазм перехватил горло.

– Сегодня твой счастливый день, - холодно сказал стрелок, опять же по-французски. Голос у него был на удивление не зловещий. Обычный, довольно приятный баритон с мягким акцентом. Голос немолодого и уставшего человека, которого грубо и не вовремя оторвали от важного дела.

Горячий, раскаленный воздух наконец-то ворвался в легкие доминиканца. Гильермо закашлялся, хрипло вдохнул еще раз.

Убийца вздохнул, провел рукой по лысине. И сказал, повернувшись к потерявшему сознание Олегу, но обращаясь скорее к самому себе:

– Что ж, по крайней мере, получу с тебя.

Но прежде чем ствол уперся в голову стонущего в беспамятстве Солдатенкова, доминиканец неожиданно четко сказал:

– Нет.

И было это сказано так, что человек с пистолетом услышал. По -настоящему услышал.

Риман повернул голову одним ухом к сумасшедшему старику, не сводя, впрочем, прицела с Солдатенкова.

– Ты его не тронешь, - выговорил Леон, поднимаясь на ноги. Ему пришлось опереться на стену, однако монах смог встать сам.

– Неужели?
– саркастически отозвался убийца.

– Ты его не тронешь, - повторил Гильермо.

За окнами уже топали, шумели, что-то со звоном ломали. Перестрелка почти затихла, и помощь была близка. А это значило, что счет жизни Олега идет на секунды, и убийца пристрелит его, прежде чем подоспеют неизвестные спасители.

– И почему же?
– Риман не спешил, точно зная, что успеет убить фюрера проклятой ганзы любым угодным образом.

Гильермо окончательно выпрямился, расправил худые плечи. Он понимал, что выглядит безмерно жалко, наверное, даже гомерически смешно. Но сейчас его оружием было слово, и слово надлежало сказать.

– Я буду понтификом. Папой, викарием Христа. Я буду повелевать людьми и деньгами. И клянусь тебе, если ты только коснешься моих спутников, тебе не жить.

Риман подошел к бесноватому и посмотрел тому в глаза. В темные колодцы души, где плескались совсем не монашеские ярость, безумие. А еще - непоколебимая уверенность в сказанном.

Мало, очень мало кто мог выдержать взгляд Ицхака Римана. Но в это мгновение кригсмейстер почувствовал, что ему самому хочется на мгновение отвести глаза.