Сипстрасси
Шрифт:
Шэнноу не смог бы привыкнуть к мирной жизни земледельца, пока его продолжали манить высокие горы, пока его сердце властно влек Иерусалим.
— Я люблю тебя, Донна, — прошептал он.
— День как будто будет ясным, — сказал Бетик.
— Я не слышал, как ты подошел.
— Это особая сноровка, Шэнноу. Каковы твои планы?
— Пока не знаю. Ночью я видел Аваддона. Он угрожал тем, кто мне дорог.
— Твоей женщине?
— Нет, не моей.
— Тогда тебя это не касается.
— Да, если следовать философии исчадий, — сказал Шэнноу.
Бетик
— Добраться до Аваддона ты не сможешь, Шэнноу, — сказал он. — Даже такому, как я, редко доводилось его видеть. Его охраняют зелоты, и на людях он показывается лишь от случая к случаю. И ты ведь говорил, что караван двигался на северо-запад. Значит, между тобой и ею лежит край исчадий. Они готовятся к войне, Шэнноу. Их войско переселенцам и земледельцам не остановить.
— Я не могу ее спасти, — сказал Шэнноу, — но я дал обет уничтожить Аваддона.
— Это невозможно.
— Победить, пожалуй, да, но вот попытаться возможно.
— Ради чего? Или ты душа мира?
— Объяснить я не могу. Ни тебе, ни другим. Я не в силах терпеть зло, смотреть, как сильные уничтожают слабых.
— Но сильные всегда будут владычествовать над слабыми, Шэнноу. Такова природа и человека, и зверя. Тебе дано быть либо охотником, либо предметом охоты. Нет иного выбора, нет чего-то среднего. И, полагаю, так было всегда, даже еще до Падения.
— Я же сказал, что объяснить не могу, — ответил Шэнноу, пожимая плечами, но Бетик не позволил отвлечь себя.
— Чушь! В какую-то минуту своей жизни ты принял решение, взвесив причины своих действий. Будь же честным!
— Честным? С исчадием? Что ты знаешь о честности? О любви, о дружбе? Тебя растили под крылом Сатаны, и ты пил кровь невинности. Причины? Почему земледелец пропалывает свое поле или охотится на волков и львов? Я охочусь на волков в человечьем обличий.
— Садовник Господа? — съязвил Бетик. — В хорошенькую же лужу он вляпался, если в этом разрушенном мире может полагаться только на тебя!
Рука Шэнноу метнулась вниз, вверх, и Бетик увидел, что на него неподвижно направлено чернеющее дуло адского пистолета. Он посмотрел в глаза Шэнноу и увидел затаившуюся в них грань безумия.
— Меня оскорбляй, сколько хочешь, — прошипел Шэнноу, — но не посягай на моего Бога. Это единственное предупреждение. Твое следующее богохульство будет последним.
Бетик оскалился в волчьей усмешке:
— Отлично, Шэнноу! Совсем в духе исчадий: те, кто с тобой не согласен, подлежат смерти!
Шэнноу заморгал и снял пистолет со взвода.
— Я не такой, — прошептал он, тяжело опускаясь на траву рядом с Бетиком. — Но я не умею вести спора. Мой язык спотыкается о зубы, и тогда меня охватывает гнев. Я, Бетик, пойман в ловушку религии, которую едва постигаю. В Библии есть много, чему я могу следовать, и все же я не христианин. Моя Библия учит перебивать врагам голени
— Понятно, почему у тебя мутится в голове. Ну да я часто думал, что любой человек по сути своей сумасшедший. Я не верю ни в какого бога, и только счастливее из-за этого. Мне не нужна вечная жизнь. Мне хотелось бы получить немного счастья, много удовольствий — и быструю смерть, когда то и другое перестанет меня манить.
Шэнноу усмехнулся, и его напряженность рассеялась.
— Эх, если бы я мог разделить твою философию!
— Можешь, Шэнноу. Она бесплатна.
Шэнноу покачал головой и посмотрел на горы.
— Я побываю там, — сказал он. — А потом отправлюсь на запад.
— В горы я поеду с тобой, а потом поверну на восток.
— Ты думаешь, что так ускользнешь от зелотов?
Прежде, чем Бетик успел ответить, кусты слева от них раздвинулись, и на поляну вышел большой бурый медведь. Увидев перед собой людей, он встал на задние лапы — зверь в полтора человеческих роста. Простоял так несколько секунд, потом опустился на все четыре лапы и вперевалку удалился.
Оба человека спрятали пистолеты.
— От зелотов нигде не укрыться, Шэнноу, — сказал Бетик, и Иерусалимец судорожно перевел дух.
— Я полагал, что они вселились в него.
— Вероятно, в следующий раз так и будет, — заверил его Бетик.
6
Кона Гриффина терзала тревога. Большую часть дня он трудился на постройке нового дома, с большим тщанием выкладывая фундамент и измеряя бревна для точной вязки по углам. Но все время, пока он работал, его глаза нет-нет да обращались к высокому горизонту и неизменным наблюдателям на гребне.
После первой стычки нападения не возобновлялись — и даже наоборот. На следующий день к поселку подъехали шестеро всадников. Вновь Гриффин пошел к ним навстречу, и вновь его прикрывали Мадден и Берк вместе с Малером и еще пятью переселенцами, которые нарочито выставляли напоказ ружья и пистолеты, взятые с трупов налетчиков. Трупы эти отнесли в дальний угол восточного луга и торопливо закопали.
Всадники въехали в селение словно бы без малейшей опаски, и их вожак, стройный молодой человек с ясными серыми глазами, подошел к Гриффину, тепло улыбаясь.
— Доброе утро! Мое имя Зедеки! — Он протянул руку, Гриффин взял ее, и они обменялись коротким официальным рукопожатием.
— Гриффин.
— Ты здешний вожак?
Гриффин пожал плечами.
— Мы не считаем, что нам нужны вожаки. Мы просто земледельцы.
Зедеки кивнул и улыбнулся.
— Да, я понимаю. Однако ты говоришь от имени вашей общины, так?
— Да.
— Вот и хорошо. На вас вчера напала банда отступников, бежавших из нашего края, и это нас весьма удручает. Мы схватили тех, кто уцелел и тут же предали их смерти. И приехали извиниться за это прискорбное происшествие.