Сказка - ложь...
Шрифт:
– Что-то приуныли слушатели мои верные, – Боян тронул струны еще раз, и гусли исторгли из своих глубин жалобное «дзинь».
– Жалко волка серого, – всхлипнула Марья, высказав думы общие. – И Ягу жалко.
– А Ивана царевича тебе не жалко? – вздохнул гусляр, снова тронув струны.
Толпа дружно ахнула, предчувствуя новый сказ.
– А что с ним? – встрепенулась девица, – неужто злое что?
– Так ты не знаешь? – притворно удивился чернявый баенник. – Жинку свою, Василису, потерял. К самому Кощею за ней идет!
– Это как? – удивилась девица. – Кощей женатый
– А вот как…
***
Сказ о Царевне-Лягушке да Иване, Царском сыне.
Ну, вот она я. Сижу, квакаю.
Батюшка мой, сильно могучий колдун Кощей-царь, воспитывать дочку решил. Молодец, конечно… да не поздновато ли? Мне ужо, почитай, шестнадцать годков. Совсем в девках засиделась.
Матушка моя, Морана Черная Смерть, супруга любит безмерно, а посему – соглашается с ним всегда. Ну, почти… Только в вопросе замужества моего матушка сказала твердо – только за л юбого, как она когда-то! Батюшка повздыхал, но спорить с двумя бабами не решился, благоразумно удалившись в уголок к домовому, за сливовой настойкой. Ох, и наслушалась я в тот вечер фраз заковыристых! (Бу-бу-бу… уперлась рогом… бу-бу-бу… одна останется… бу-бу-бу… вся в меня!)
Пятнадцать мне было, когда я золотое блюдечко с наливным яблочком… гхм… одолжила. Из сундука с вещами отцовскими. И попросила я, красна девица, показать мне суженого. Вариант меня, мягко говоря, удивил. Показало блюдечко троих сынов царских, Берендеевых. Старший пригож довольно, средний тоже ничего. Младший – заморыш, по углам жмется, на челядь зыркает злобно. Странный.
Шестнадцать мне стукнуло, когда я поняла – Василий, старший сын царский, хлопцем пригожим вырос. Очи – как васильки – синющие. Кудри золотым руном по плечам сыплются, на солнышке жаром так и пышут. Весь в матушку удался, Василису Прекрасную. Батюшка как углядел, что я на него как кошка на кринку сметаны облизываюсь, так за голову и схватился. Застонал страшно, очи к небу заворотил, зубами заскрипел…
В тот же вечер Бабу Ягу позвали, семейный совет устроили. Долго глядели в золотое блюдечко, катали наливное яблочко. И порешили превратить меня в лягуху зеленую, чтоб не натворила я, красна девица, дел нехороших. Братцы мои старшие, близняшки-кощеичи, хихикали злорадно. За что и огребли. Вот.
А с батюшкой мы уговорились. Если выдержу в образе лягушки до восемнадцати годков – вольна буду делать всё, что хочу, и благословение он даст. А уговор – дороже денег.
Превращаться в лягушку – это не больно.
Зеленые искорки пробежали по телу, а потом всё резко увеличилось и изменило цвета. Кажется, был туман, но я не уверена. Устала дико, провалилась в сон…
Жила я в болоте два месяца, потом затосковала. Другие лягушки только квакают да мошек малых едят. Из развлечений – одна старая жаба в рассказчицах. Всё бает, как с гусями на юг летала. Скучно. Решила я перебраться ближе к царскому терему, чтоб на Васю-Васелька хоть изредка издали любоваться.
Хорошо на царском дворе, привольно. Пруд
Василий-царевич, змий подколодный, в беседку у пруда всех дворовых девок перетаскал. Смотрела я, горемычная, на поцелуи их жаркие из-под своего куста и думала думы горькие. Я тут лягухой зеленой страдаю, а он, паршивец, любовь мою презрев, с девками милуется?! Пришибу засранца! Только… Василисой обратно стану. Вот.
Приходил и средний сын, Андрей. Такой же статный молодец, как и старший его брат. Тоже девок приводил. У-у-у!
Младший, Иван, прибегал к пруду посидеть в одиночестве. Или книжку почитать. Или мечом помахаться. Он всегда занятие по душе мог найти. Старшие братья постоянно задирали его, но Ваня не злился.
– Ты, рыжий, будто и не наших родителей сын! – смеются оба. Иван сидит, улыбается, а в зеленых глазах обида так и плещет! Мои братья тоже охальники редкие, но они-то только шутят по-доброму, а эти… тьфу…
Почти стукнуло мне восемнадцать, два месяца осталось. Узнала я про милого своего столько, что и не надо мне любви этой боле. Старшие царевичи еще краше стали, девок на прогулку к пруду уже почти снопами волокут. А младший в плечах раздался от прыганий своих с мечом, косу отрастил до пояса, как девка, да чаще с книжками таскаться начал – всё мозги сушит, хотя самому уже девятнадцать годков минуло.
Решила я, что переселюсь обратно, на болото. Вот пройдет два месяца – приеду в терем родной, обниму отца с матерью, братьям по ушам надаю для профилактики… А дальше – думать буду. А замуж… что-то расхотелось. Вот.
Ах, хорошо в лесу, хоть и на болоте! Солнышко светит, птички поют, травки-цветочки… Благодать! И всё та же старушка-жаба про полеты на юг с утками бает. Ну, ничего. Немного осталось… А назавтра прилетела голубка на поляну рядом с болотцем нашим. Весть принесла, дескать, царь надумал сыновей женить. Давно пора… Байстрюков, поди, целый двор…
Рано поутру в лапу мне между перепонками вонзилась стрела, распугав всю окрестную живность. Ох, и больно было! Знала б, кто нашкодничал, удавила б! Не будь я Василиса Премудрая! А через пару часов стало страшно, потому что как ни старалась – освободиться я не могла…
– Стой, Дымко! – знакомый голос приближался со стороны поляны. Надо мной выросла высокая мужская фигура. – Ты гляди, какая невеста мне сыскалась!
Иван-царевич горько ухмыльнулся. Стрелу он специально послал в сторону леса, в надежде, что там-то точно девушки не сыщется! И жениться не придется совсем.
А куда ему, бесталанному, жениться? Ни одной девушки за жизнь свою не смог заинтересовать. Вот братья его, то ли дело – красавцы писаные, всем девкам нравятся. Отец, правда, покрикивает на них, Ивана в пример ставит. Но и Ивану на орехи достается. Мол, девками не интересуешься, на меня не похож… Благо, что был Иван копией деда своего покойного, Царя Гороха, поэтому не сомневались в его принадлежности к роду царскому.
Стрела залетела в самое болото. Царевич вздохнул, снял сапоги и полез в воду.