Скелет
Шрифт:
— Пижаж7, Джек. Я всегда хотела попробовать это в «Les Pastras»8. Топтать виноград в Провансе в августе? Пожалуйста, я только за. Мне нужен отпуск после того, как я пыталась обеспечить твою неблагодарную задницу все эти три года.
— Так вот в чем дело. Я не упал к твоим ногам, как все остальные, и ты решила подставить меня, — Джек делает паузу, как будто ожидает, что я отвечу. Когда я молчу, он издает мрачный и невеселый смешок. — Женская месть не знает границ. Не думал, что вы настолько заурядны,
— Тогда, полагаю, я не оправдала все ваши ожидания, доктор Соренсен? — отвечаю я сияющей улыбкой.
Погрузив конечности Мейсона в грязь, я хватаю лопату и начинаю разбирать кучу земли, которую отложила, чтобы закрыть их. Джек наблюдает за мной, вычисляя, взвешивая, возможно, упираясь своим большим мозгом в каждую стену в лабиринте, который я создаю между нами. Но не двигается. Не подходит ближе. Даже когда я слегка наклоняюсь в неудобных болотных сапогах, и мне приходится ловить равновесие, с писком погружая лопату в останки тела. Когда я оборачиваюсь, он стоит там, где и был, и я знаю, моя уверенность, что он будет послушным, нервирует его так же сильно, как и все остальное, что он видел или слышал сегодня вечером.
Закончив, я использую лопату как трость, чтобы выкарабкаться из густой, тяжелой грязи, а затем бросаю ее рядом с сумкой.
— Чего ты хочешь? — спрашивает Джек.
Я могла бы закрыть глаза и нежиться в сладкой потребности, которая разливается у меня в груди, представляя тысячи вариантов того, как можно ответить. Богатство его голоса окутывает меня. Плавность каждого его слова имеет острую и скрытую грань, по которой я хочу провести пальцем, чтобы посмотреть, пойдет ли кровь.
Мы стоим и смотрим друг на друга, ручей журчит позади. Где-то далеко кричит сова. Безветренная ночь доносит этот звук.
Я придвигаюсь ближе к Джеку, не сводя с него глаз, хотя чувствую, как он напрягся. Останавливаюсь на расстоянии вытянутой руки, засовываю руки в карманы куртки в знак доверия. В тусклом свете вижу, как он приподнимает темную бровь в беззвучном вопросе. «Чего ты хочешь?» — беззвучно повторяет он.
— Я хочу, чтобы ты рассказал мне о нашей первой встрече, — говорю я.
Брови Джека слегка сдвинулись, он начал быстро моргать, будто замыкаясь. Он переводит взгляд на темную воду и снова возвращается ко мне, его пухлые губы сжаты в прямую линию. При свете я бы смогла увидеть изменения в этих серых глазах, которые подбирают цвета окружающего мира, как камуфляж.
Он отводит взгляд, выражение его лица снова разглаживается, но становится отстраненным.
— Духи «Анжелик Нуар». Это первое, что я помню.
— Не думала, что ты у нас парфюмер, — говорю я с улыбкой.
Джек бросает взгляд на меня, прежде чем снова перевести его на ручей.
— Я повернулся и увидел тебя у двери в старую лабораторию вместе с доктором Кэнноном. На тебе было темно-фиолетовое платье. Волосы взъерошены. Духи заполнили всю комнату.
Моя улыбка увядает, когда глаза Джека находят мои и не отпускают. Я киваю, чтобы он продолжал, и он подходит на шаг ближе. Я позволяю.
— Ты вошла в комнату с протянутой рукой. Доктор Кэннон представил тебя как доктора Рот, но я уже знал, кто ты такая, — говорит Джек. Мое сердце учащенно бьется в груди. Давно
Мое сердце бьется так, словно его пришили к маятнику. Я хочу отстраниться от Джека, но не делаю этого.
— Я спросил, произносится ли твое имя кайр-и-йей, как в молитве: Кайрией элисон. Не думал, что твоя улыбка может стать ярче, но когда я сказал это, так оно и было. «Можно Кай-ри», ответила ты. «Родители хотели, чтобы у меня было имя Христа, но оно мне не подходит». Теперь понятно, почему.
Я стараюсь не кивать, но слабый кивок головы выходит у меня из-под контроля. Что-то комкается в горле. Я помню этот момент нашей встречи так отчетливо, что мне кажется, будто я наблюдаю за ним через отполированный хрустальный шар. На какой-то мимолетный миг мне показалось, что все сходится, что наш первый разговор прошел именно так, как я надеялась. Распознавание сходства. Связь с таким же человеком, как я. То, как Джек рассказывает эту историю, создает ощущение, что эта связь была реальной, как будто она существовала и для него тоже.
Но это ложь.
Джек сейчас просто пытается перекинуть мост через пропасть между нами в надежде, что я сжалюсь над ним. Все, что произойдет после этого разговора, похоронит эту возможность под толстым слоем времени.
И он это знает. Вот почему Джек сейчас молчит.
Его глаза блестят в лунном свете, когда он изучает мое лицо, опускаясь к моим губам. Они задерживаются там, скользят мне на шею на мгновение, которое кажется слишком расчетливым для интима, слишком холодным и жестоким. Именно таким он был с того поворотного момента. Подвергал сомнению мой опыт, мои заслуги, мое достоинство на каждом шагу. Независимо от того, как усердно я работала и насколько мои усилия приносили ему пользу, он всегда был рядом, чтобы высмотреть ошибку своими серо-стальными глазами и затем расправиться со мной.
— Милая история, если рассказывать в таком ключе, — говорю я, мой голос едва громче шепота. Я подхожу на шаг ближе, и его пристальный взгляд возвращается к моему. Его лицо — идеальный баланс серебристого света и глубоких теней, такое завораживающе, щемяще красивое. Но он — чудовище. Он зверь под ангельским фасадом.
И, похоже, все еще не может смириться с тем, что он здесь не единственный главный хищник.
— Единственная проблема в том, Джек… что ты ошибаешься, — говорю я, выделяя последнее слово.
Я ударяю Джека электрошокером в грудь. Он издает сдавленный, хриплый стон и падает в грязь. Его тело бьется в конвульсиях, когда я другой рукой снимаю колпачок со шприца. Отключаю шок, вгоняю иглу ему в яремную вену и ввожу предварительно подготовленную дозу мидазолама под восхитительный звук его протестующего стона.
Я опускаю Джека в исходное положение и всего мгновение наблюдаю, как его дыхание становится глубже. Его глаза не отрываются от моих, даже когда их острота тускнеет под действием успокоительного.