След пираньи
Шрифт:
Шагавший впереди поднял руку, и вереница враз застыла на месте. Мазур рысцой выдвинулся в авангард. Тяжело болтавшийся на шее ночной бинокль не понадобился — впереди, на огромной прогалине, чуть призрачно белело длинное строение из рифленых листов оцинкованного железа, крайне напоминавшее коробку из-под обуви. Два окна, обращенные к опушке, где стоял Мазур, были темными. Поблизости красовался самый прозаический деревянный сортир, сработанный, правда, аккуратно, из тесаных досок, — а подальше темной обтекаемой глыбой стоял вертолет с обвисшими лопастями, со знакомым номером. Посадочная площадка, выложенная дырчатыми железными листами, вполне могла
Мазур все-таки поднял к глазам бинокль, разглядывая большую конуру, куда уходила толстая цепь, — собачка безмятежно дрыхла. Послюнил безымянный палец, оттопырил его, повернул вправо-влево. Слабенький ветерок, едва заметное колыхание воздуха все же присутствовало, — но, облегчая задачу, ночной зефир струился от домика к засевшим на опушке диверсантам.
Все было расписано заранее, как по нотам. Но Мазур, памятуя, что повторенье — мать ученья, придвинулся к Джен, показал ей на усыпанную сухими иглами землю под ближайшей сосной, погрозил пальцем. В серебряном лунном сиянии ее лицо было совсем юным и азартным. Без даль нейших понукании опустилась на землю, села, обхватив руками колени, положив рядом кургузенький короткоствольный револьвер. Кивнув на него, Мазур погрозил уже кулаком. Она заверила размашистыми жестами, что все прекрасно понимает и в ковбоев играть не будет. Для вящего душевного спокойствия револьвер следовало бы отобрать вовсе, но Мазур опасался, что девчонка начнет барахтаться — страшновато ей в компании бывших членов КПСС, понимаете ли…
Как заправский дирижер, Мазур принялся управлять своей командой. Указательным пальцем ткнул в грудь одного из «красных беретов», показал на вертолет — мало ли что, вдруг кто-то в нем устроился на ночлег… Приложил к голове ладони, сделав из двух пальцев каждой руки подобие ушей, вручил одному из глаголевских орлов пластиковый пакетик, кивнул на конуру. Вряд ли здешних собачек обучали не подбирать с земли жратву — не было такой нужды. Можно, конечно, упокоить и из бесшумки — но палить придется наугад, может завизжать…
Еще несколько скупых жестов — и роли распределены получше, чем в Большом театре. По телу в одно неуловимое мгновение пробежал привычный, неописуемый словами холодок — ощущение последней секунды перед ударом, когда остановиться уже нельзя, как нельзя задержать рушащуюся на берег волну прибоя, когда закончились все расчеты и начался б о й… А бой бывает самым разным, вовсе не обязательно шумным.
Тот, кому поручили собаку, бесшумно перемещался, перебегая от дерева к дереву. Оказавшись напротив конуры, метрах в тридцати, развернул пакетик и положил кусок мяса в широкую черную резинку большой металлической рогатки. Опустился на одно колено, оттянув резинку до предела. Отпустил.
Над прогалиной мелькнула словно бы смазанная полоса — кусок мяса, для пущей привлекательности аромата пропитанный вкусовой добавкой (и кое-чем не столь приятным), влетел прямо в широкое полукруглое отверстие будки. Явственно слышно было, как потревоженный пес, звякнув цепью, вскочил, рыкнул спросонья. Несколько секунд тишины — и он показался из будки, лег башкой наружу, зажав между передними
Отрава подействовала почти сразу же. Послышался короткий придушенный визг, и пес, чуть подавшись наружу, свалился на бок, немного подергался, застыл. Следовало бы его пожалеть, чуть ли не единственного здесь, кто ни в чем не виноват, но не было времени на лирику. Понаблюдав и убедившись, что глаголевская фармакология сбоев не дает, Мазур дал отмашку ладонью.
Все происходило в совершеннейшей тишине. Фигуры в лохматых комбинезонах с разных сторон короткими продуманными зигзагами кинулись к домику, держась так, чтобы их не видно было из окон. Кроме одной, быстро приближавшейся к вертолету. Еще несколько секунд — и двое заняли позиции у боковых стен, а Мазур, одним прыжком преодолев круг света у крылечка, встал вплотную к двери. Двумя пальцами левой руки попробовал ручку. Когда она послушно подалась, осторожненько потянул дверь на себя. Отошла, самую чуточку. Ага, крючок, и не более того…
Просунул в щель лезвие ножа — зазубренным обушком вверх. В две секунды приподнял крючок, аккуратненько опустил его, чтобы не звякнул. Потянул дверь так осторожно, словно вывинчивал взрыватель мины, стоя на полусогнутых, готовый в любой момент в прыжке уйти в сторону. Возле самого его уха замаячила широкая черная трубка глушителя — напарник подстраховывал.
Тишина. Из распахнутой двери пахнуло устоявшимся теплом жилища: несвежие постели, тушенка, лук, оружейная смазка… На цыпочках Мазур скользнул внутрь, быстро и бесшумно перемещаясь по методу ниндзя — подошва ставится за подошву, при сноровке словно на роликовых коньках катишься…
Судя по жизнерадостному храпу, все трое обреченных дрыхли здоровым сном, и это походило на казарму в том далеком городке с заковыристым названием, но там Мазур не испытывал ничего, кроме инстинктивного стремления сделать работу хорошо, а здесь в висках горячо, блаженно пульсировало предвкушение мести… Он переместился вдоль стены, все еще сжимая в руке нож, не прикоснувшись к висевшему за спиной автомату. Поднял указательный палец — и в окно за его спиной ударил луч мощного фонарика, а в руке тенью скользившего за ним напарника вспыхнул второй.
Нервы у спящих оказались вовсе уж железными — заворочались, не открывая глаз, переваливаясь на животы, но Мазуру хватило времени, чтобы опознать в крайнем слева (две койки из пяти пустовали) «капитана» Толика, командовавшего ряжеными солдатами, захватившими Мазура с Ольгой на берегу.
Условный жест напарнику — и автомат того дважды плюнул негромкими щелчками, тускло-желтыми язычками огня. Два тела дернулись на постелях, замерли, конвульсивно подергивая ногами в угасающем ритме. Теперь можно было и позволить себе пару секунд, не более, чисто личного времени…
Видимо, некий инстинкт вырвал «капитана» из сна. Он ошалело взметнулся, щуря глаза, вслепую нашаривая прислоненный к стене рядом с койкой автомат. Дав ему пожить еще секунду, Мазур метнулся вперед, окруженный ореолом от бьющего прямо в спину яркого луча — и всадил нож по самую рукоять, прямехонько под ребро. Он был из тех, кому прекрасно знакомо ощущение отлетающей души, передающееся через руку с ножом, как удар тока, — когда убитого тобою навсегда покидает жизнь, и на миг перед убийцей словно распахивается в иной мир окружающая реальность… Словами это не передашь, как ни старайся. То ли ангелом смерти сам себе кажешься, то ли ощущаешь прикосновение безумия…