Слуга Империи
Шрифт:
– Ты зовешь меня презренным варваром, рабом, не ведающим чести, - прошипел Кевин.
– Но тут ты заблуждаешься. Будь ты мужчиной, я бы свернул тебе шею. Пусть это карается смертью, зато одним врагом стало бы меньше. Однако мои земляки не воюют с женщинами. Поэтому я дарю тебе жизнь. Зови своих стражников - пусть меня изобьют или прикончат. Но в нашем народе есть поговорка: "Хоть повадки наши грубы, враг об нас сломает зубы". Вспомни эти слова, когда увидишь, как меня вздернут на суку. Тело можно изувечить, но сердце и душа останутся свободными. Я оставляю тебя в живых
– С этими словами он встряхнул ее в последний раз.
– Живи и помни мою доброту.
Обессиленная и донельзя униженная, Мара набрала полную грудь воздуха, чтобы позвать стражников. Одного ее слова было достаточно, чтобы мидкемийца стерли в порошок. Ведь он - раб, существо без души и без чести. Почему же он с таким достоинством, с нарочитой медлительностью уселся перед ней на пол и, насмешливо глядя ей прямо в глаза, невозмутимо ожидал решения своей участи? Мару охватило такое отвращение, какого она не испытывала со времени замужества. Все ее существо требовало возмездия за неслыханное оскорбление.
"Что же ты медлишь?
– дразнили дерзкие голубые глаза.
– Зови солдат, пусть полюбуются на твои синяки". Правительница пришла в смятение. Солдаты сразу поймут, что варвар мог задушить ее, как птенца, но пожалел. Прикажет ли она его запороть или повесить - победа останется за ним, ибо он не пошел наперекор своей чести, и поэтому его смерть будет не менее почетной, чем гибель на поле боя.
От этих мыслей Мара похолодела. Поквитаться с этим человеком, используя свою власть, - недостойно; быть вечно обязанной милости раба - немыслимо. Она оказалась в тупике, и Кевин это понял.
Ее слова прозвучали чуть более глухо, чем ей бы хотелось:
– В этом туре победа за тобой, раб. Ты поставил на кон единственное, что у тебя есть, - свое земное существование и призрачную надежду. Я оказалась перед выбором: уничтожить тебя или смириться с позором.
– В голосе властительницы послышалась расчетливость.
– Пусть это послужит мне уроком. Я не доставлю себе удовольствия вздернуть тебя на виселицу, хотя, клянусь, сейчас это мое самое большое желание.
– Она позвала слуг.
– Отвести невольника в барак. Предупредите стражников, что ему не дозволено выходить на работы вместе с остальными.
– Устремив взгляд на Кевина, она добавила: - Приведете его ко мне завтра после ужина.
Кевин согнулся в шутовском поклоне, расправил плечи и размашистым шагом вышел из комнаты.
Оставшись в одиночестве, Мара почувствовала, что ее покинули последние силы. В душе у нее бушевал ураган. Она заставила себя сделать глубокий вдох и полный выдох. Теперь можно было закрыть глаза и вызвать в сознании внутренний круг медитации - этому ее научили в монастыре. Мысленным взором она начертила рисунок-мандалу и отринула воспоминания о руках варвара, сжимавших ей горло. Злоба и страх отступили, возбуждение улеглось. Все мышцы расслабились, и Мара открыла глаза.
Теперь к ней вернулась способность хладнокровно осмысливать события. От этого чужака можно кое-чему научиться. Чужак? Да это презренный
Тут она невольно усмехнулась. "Хоть повадки наши грубы, враг об нас сломает зубы", - вспомнилось ей. Нескладная поговорка, но достаточно красноречивая. "Уж я-то о тебя не сломаю зубы, - подумала Мара, - я съем тебя с потрохами, Кевин из Занна. Я возьму твою свободную душу голыми руками и привяжу к себе посильнее, чем твое бренное тело". Тут усмешка сменилась сдавленными всхлипываниями, по щекам покатились слезы, плечи содрогнулись от рыданий. Мара обхватила себя руками, чтобы унять озноб. Она вынуждена была в третий раз пройти по внутреннему кругу медитации. Такое приключилось с ней впервые в жизни. Пробормотав "Будь он проклят!", властительница позвала служанок и велела приготовить ванну.
Как и прошлым вечером, мидкемийца привели на закате. Открытые окна не спасали от жары, однако Кевин держался еще более непринужденно, чем вчера. Его пальцы все так же теребили шелковую бахрому; ни один благовоспитанный цурани не позволил бы себе подобной распущенности. Мара сочла, что он делает это непроизвольно. Но, по-видимому, до варвара все-таки дошло, что ему подарили жизнь, и он постоянно старался поймать взгляд властительницы.
Этот загадочный и по-своему красивый невольник перевернул ее привычные убеждения и заставил отказаться от некоторых "вечных" истин. У нее было достаточно времени, чтобы разобраться в своих впечатлениях и чувствах. Дважды в течение дня она с большим трудом преодолела искушение отправить мидкемийца на виселицу, но рассудок подсказывал, что она и сама не без греха. А вывод был прост: не все очевидное бесспорно.
Теперь ей не давал покоя один замысел: сыграть с чужаком в этакую домашнюю версию Большой Игры. Он сам бросил ей вызов, когда навязал свои правила. "Тем лучше, - думала Мара, - будем играть по твоим правилам, но у тебя нет шансов". Она не смогла бы объяснить, почему ей так важно победить дерзкого раба, однако это стремление было едва ли не сильнее, чем жажда победы над династией Минванаби. Властительница намеревалась полностью подчинить Кевина своей воле, чтобы он ничем не выделялся из прочей челяди.
Кевин сидел перед ней уже десять минут и терпеливо ожидал, пока она закончит просматривать счета. Наконец Мара сделала первый ход:
– Не хочешь ли выпить прохладительного шербета? Беседа будет долгой.
Мидкемиец, уже привыкший читать между строк, сразу понял, что эта фраза не означает примирения, и молча покачал головой. Выждав еще некоторое время, Мара спросила:
– Может ли раб в твоей стране обрести свободу?
Кевин скривил губы и досадливо щелкнул пальцами по бахроме. Шелковые шнурки разлетелись веером.