Смех Again
Шрифт:
годик был, когда ты её видел в последний раз.
Очень хорошо. У меня ещё и сестра есть.
— Дашке тоже уже пора… Всё носом вертит…
Ещё одна сестра.
А также тётка, брат и племянник.
Я хотел узнать, как это — быть другим человеком?
Я это получил.
И семью родственников в виде бонуса.
Я даже их увижу.
У моего дяди Жени завтра юбилей. Шестьдесят лет. И он не то чтобы пригласил — взял в охапку и, не слушая возражений, потащил новообретённого племянника Сашу к себе
Мой брат Дима ушёл.
Его больше нет. У меня новые сообщники. Я не знаю, зачем им это нужно, но они тоже врут. И мне это нравится.
Мы сходим на маленькой станции и бредём к синей «Победе», сверкающей на солнце хромированными деталями. Из неё выскакивает весёлый дедуган с седыми усами в кепке и с папиросой во рту.
Дядя Вася Газ Вода.
— Здорова, Евген, — кричит он.
— Здорова, Василь, — отвечает дядя Женя.
Я помогаю тащить его тяжёлую сумку. У Николя с Анной только маленький жёлтый чемодан. Дядя Вася открывает свой багажник. Мы его единственные клиенты — больше из поезда никто не вышел.
Ставим сумку. Газ Вода смотрит на меня.
— Что, Евген, женихов Дашке привёз? — говорит он посмеиваясь.
— Да это ж Бориса сын, Сашка, — сообщает дядя Женя.
— Ты шо! — водила хватает мою руку и энергично трясёт. — Вылитый Борька!
— Мне дядя Женя уже сказал, — говорю я, с трудом высвободив кисть из его мозолистой лапы. Знать бы ещё, как мой папа выглядел.
— А это Сашкины друзья, Николай и Аня…
— Здравствуйте… — теперь очередь Николя проверить не стариковскую хватку дяди Васи.
— Валентина обрадуется, — говорит наш шофёр, похлопывая меня по плечу.
Валентина, это моя тётка.
— Все обрадуются… Поехали уже… — дядя Женя открывает переднюю дверь.
И вот — едем по дороге, петляющей среди полей. Местность ровная. Люцерна до самого горизонта справа. Рожь — слева. Если дождя не будет ещё неделю-полторы, урожай погибнет. Земля сухая и крошится в руках. Стебли уже начинают приобретать нездоровый оттенок. Это сообщает со своего сидения дядя Вася. Он вообще трещит без остановки.
— А ты кем работаешь, а Сашка? — спрашивает он, глядя на меня в зеркало заднего обзора.
Я смотрю на Николя. Он пожимает плечами.
— Я художник, — говорю наконец.
— Пикассо, что ли? — посмеивается дядя Вася. — Картины рисуешь?
— Не… девок голых для журналов, — я кручу ручку, опуская стекло со своей стороны. — Курить можно?
— Кури… — дядя Вася бросает взгляд через плечо, — девок голых? С натуры?
— А то… — говорю я. — Ещё и деньги за это получаю.
— Во!.. И много платят?
— Достаточно… — я стряхиваю пепел в окно.
— А девки красивые?
— Ещё какие… — я пытаюсь не улыбаться. — Модели из «Плейбоя»…
— А то! — дядя Вася даже перестал смотреть на дорогу. — Мой Толька в городе каждый месяц покупает… Всю комнату девками завесил… И ты вот таких вот девах рисуешь?
— Ага…
— Так ты там себе жену, наверное, и нашёл? — он смеётся в усы. — Они ж тебе товар свой демонстрируют во всей красе… Есть что выбрать…
— Потому и не женюсь, дядь Вась, — говорю я, — всё выбираю и выбираю… А они не против… Даже по второму разу приходят…
Дядя Женя на переднем сидении начинает хохотать.
— Не… — говорю я, — я, правда, художник. Ещё и татуировки делаю…
Дядя Женя поворачивается ко мне:
— Я и смотрю все ноги себе разрисовал… Сам?
Это он про био-тек, выглядывающий из моих шорт цвета хаки.
— Сам…
— А мою машину разрисовать сможешь? — дядя Вася лезет в бардачок и достаёт журнал. — Вот, как на фотке.
Я рассматриваю глянцевую обложку: «Понтиак» с языками пламени, начинающимися от фар и вьющимися по всему кузову.
— Смогу, — говорю, — только для этого аэрограф нужен.
— А это ещё что такое?
Пока я объясняю, что такое аэрограф, мы преодолеваем оставшиеся километры до Уткино.
— Это клуб наш… — говорит Дядя Вася, и я вижу приземистое здание с афишей возле входа, — …а это почта… А это магазин.
Чёрный Яр номер два. Только пивная бочка возле сельпо в придачу. Анна крутит головой во все стороны. Она сидит посередине между мной и Николя. Который, скорее всего, такой же Николя, как я Саша.
Мы проезжаем всю деревню насквозь и, минуя воняющий навозом и мычащий коровник, снова выезжаем в поля.
Дом Мишиных стоит отдельно от Уткино. Не дом даже — хутор. Целое хозяйство: несколько гектаров земли, сараи с поросятами, часть пруда, перегороженного сеткой: там плещутся утки и гуси. По огромному двору бегают куры и бродят самоуглублённые индюки. И в центре всего этого — просторный одноэтажный каменный дом.
Мы обгоняем трактор, тянущий прицеп непонятно с чем, и примерно в километре от дороги я вижу нагромождение красно-ржавых смутно знакомых конструкций.
— Это комбайны туда старые сгоняют, — поясняет Дядя Вася, — …уже лет тридцать, наверное…
Кладбище комбайнов скрывается за лесопосадками. Мы сворачиваем в сторону от дороги, и я вижу крышу с трубой вдалеке. Дом моего дяди.
Мой дом.
Home sweet home.
Я смотрю во все глаза.
Моё сердце ёкает, и я понимаю, почему.
Я чувствую вдохновение.
В 1945 году тридцатилетний Иван Мишин, дойдя со своей разведротой до Берлина и написав на рейхстаге свое имя, поехал домой. В его родном белорусском селе своей хаты он не нашёл. Её не было. Как, собственно, и села. Как и его родителей.