Смех Again
Шрифт:
Усмехаясь, выхожу во двор и бреду к крану. Фыркаю и подставляю голову под струю. Полощу рот. Вода действительно холодная — аж зубы ломит. Постарался Семён…
Семён. Мой ровесник и муж Ольги. Муж — объелся груш…
Правильные черты лица. Ровный нос. Ровный подбородок. Весь какой-то ровный… Водянистые глаза — радужная оболочка настолько прозрачная, будто её совсем нет. Только чёрные точки зрачков.
Вчера за столом — единственный, кто не притронулся к спиртному и молча хлебал из тарелки. Потом, когда я курил на крыльце, внимательно посмотрел на мою сигарету. А когда парились втроём в бане —
Но чуйка моя подсказывает: не одобряет он. Даже больше: я ему не нравлюсь. Ему ж не объяснишь, что пентаграмма на груди и цифра «13» в клубах огня на бицепсе — вовсе не то, что он думает. Я, наверное, порождение порока и ехидны, хе-хе… Пшёл, нах! Кто тут вообще родной племянник?..
Вытираю полотенцем все мокрые участки тела и вижу этого сектанта, ковыряющего сено в другом конце двора. Я машу ему рукой. Он кивает и отворачивается.
Семён. Пять лет назад он пришёл из соседнего Чернухино и устроился к фермеру Мишину наёмным работником. С обязанностями своими справлялся хорошо, платили ему исправно и обедать сажали за общий стол. Когда косил траву на дальних границах мишинского хозяйства, узелок с едой ему по очереди носили обе дочери дяди Жени. Потом эта обязанность незаметно закрепилась за Ольгой. И как-то само собой получилось, что два месяца назад они расписались.
— Ну наконец-то… — вздохнула Валентина. — А то совсем в девках засиделась…
Жили молодые пока с родителями Ольги, и привыкший к постоянному подспорью Семёна отец даже был этому рад: лишних рук в страду не бывает.
— Внука делать нам с матерью будете? — спрашивал Евгений, сидя за общим ужином.
Семён обычно молча ел, глядя в стол. А Ольга вяло пожимала плечами и прозрачно смотрела неизвестно куда. Она не походила на бойкую Дашку ни внешне, ни внутренне, но (и слава Богу, как думали её родители) и от старшей в ней ничего не было. Мужу досталась нетронутой, в этом и Валя, и Евгений были уверены. Так оно на самом деле и было…
Во дворе под навесом разожгли летнюю печь — жарить поросёнка на вертеле. Дядя Женя, проткнувший его сердце немецким штыком (хранящимся для этой цели ещё с послевоенных лет), вошёл в дом, вытирая руки от крови:
— Давай, мать, перекусим по быстрому и за Иваном поедем. Скоро Василий за нами заскочит…
За нами — это и за мной тоже. Я поеду с дядей за своим братом Иваном на «Победе» дяди Васи Газ Воды.
В доме и во дворе — суета. Должны приехать кумовья из Уткино и сваты из Чернухино, поэтому еды готовится много: женщины прямо летают вокруг. Торопятся.
Иван лежит в областной больнице. Ехать далековато, аж за райцентр. Поэтому обернуться нужно быстро и вернуться к приезду всех гостей. Мы торопливо хлебаем борщ из железных мисок, а на улице уже сигналит дядя Вася. Прыгаем в его машину и — поехали.
Я так и не понял, чем болен мой брат Ваня. Толком вчера об этом никто не сказал, а спрашивать я не стал.
Всю дорогу мы почти не разговаривали, и я смотрел на пролетающие за окном погибающие под солнцем посевы.
— Когда ж дождь уже будет… — бросает дядя Вася пару раз. В открытое окно врывается
Пекло… Давно не было такого жаркого лета. Окси, наверное, со своей крыши не слазит… Валяется там, подставляя задницу небесному ультрафиолету… Как там она? Не задница… Окси…
В десяти километрах от райцентра сворачиваем в низину, проезжаем по бетонке и видим розовое двухэтажное здание.
— Приехали, — говорит дядя Вася, подруливая к чугунным воротам. На верхушке высокого забора, уходящего вправо и влево от нас, — колючая проволока. «Областная психиатрическая лечебница» — читаю я на строгой вывеске.
Иван. Родившийся на две минуты позже Дашки, этот мальчуган с пшеничными кудрями и вздёрнутым носом, рос здоровым и крепким. Новорожденная Дашка частенько орала по ночам, а этот — сопит в две дырочки и спит себе спокойно. С Генкой, своим племянником и одногодкой, они чего только ни придумывали в детстве: катались по двору на свиньях, стреляя друг в друга из деревянных ружей, спалили стог колхозного сена, а однажды взяли тайком дедовский наган и, расставив пустые бутылки на комбайновом кладбище, лупили из него по очереди, крича:
— Вот вам, суки!
Евгений позже, взяв свой ремень, хорошенько надрал обоим задницы. Тоже по очереди: сначала Ваньке, как идейному вдохновителю, а потом и Генке, как техническому реализатору.
Вообще Ванька был весёлым парнем и все шалости, за которые огребали оба друга, в основном придумывал он. Начитавшись книжек, эта парочка устраивала дальние походы римских легионеров и набеги монголов на неведомые земли. Однажды, сырой дождливой осенью Чапаев (Ванька) позвал Петьку (Генка) и сообщил, что нужно срочно выдвинуть полк в дальнюю ночную засаду. Поздним октябрьским вечером полк, обмотав копыта скакунов войлоком и вытащив шашки из ножен, тихо скакал по убранным уже полям, зорко поглядывая во тьму и сторонясь белогвардейских дозоров. Доехав до заброшенной чернухинской птицефабрики, красноармейцы разделились: Чапаев засел с частью отряда в старом курятнике, а Петька должен был отъехать на разведку в лес, погибнуть от предательской пули и вернуться под красные пулемёты уже белогвардейской, ничего не подозревающей дивизией.
— Зачем? — спросил тогда Генка, блестя глазами в сгущающейся тьме.
— А какой тогда смысл в засаде, балда! — ответил ему Чапаев, шевеля усами, и добавил раздражённо: Ладно! Потом я буду белым… Только не спеши!
Генка отправился в лес, добросовестно погиб и через полчаса вернулся «ничего не подозревающим белым отрядом». Он бродил по пустому двору птицефабрики и усердно ничего не подозревал: распрягал усталых лошадей, отдавал распоряжения адъютантам и говорил громко сам себе:
— Слушаюсь, Ваше Благородие!
А красные всё не открывали огонь из своих лихих пулемётов. И не вылетали из тьмы с криком «ура», размахивая верными шашками. Генка подождал ещё минут десять и, наконец, повернувшись к курятнику, крикнул Чапаеву недовольно:
— Ну блин! Скоро уже?!
Чапаев не ответил. Генка подождал ещё чуть-чуть и подошёл к провалу, ведущему внутрь длинного старого сарая без стёкол.
— Ванька! — позвал он, и ему стало неуютно: уже совсем стемнело и начал накрапывать холодный дождь, попадая за шиворот.