Снафф
Шрифт:
В табун, который рванется, сметая все на своем пути, либо наверх, к Касси Райт — либо к выходу. Этот малыш, номер 72, говорит:
— Я скажу ей, как сильно ее люблю…
Ага, давай, говорю. Вперед. Испорти ей все, своей маме, которую ты так сильно любишь. Будь хорошим сыночком и разрушь все ее планы. Вся упорная работа, которую проделала его мама, готовясь к этому мировому рекорду — пусть все накроется тем самым местом. Я говорю малышу:
— Вперед.
А он говорит:
— Вы считаете, я должен ее трахнуть? Я говорю, что решать только ему. Малыш говорит:
— Я не могу ее трахнуть. Он говорит:
— У меня не стоит.
Стоя
— Джентльмены, пожалуйста, имейте терпение. Она говорит:
— Из уважения к мисс Райт, мы должны решить этот вопрос цивилизованно и спокойно.
Биржевик орет:
— Да пошли вы все в жопу, — и, топая ногами с невзрачным загаром, направляется к той стене, возле которой стоят бумажные пакеты с одеждой. Загорелыми в Сан-Диего руками он хватает пакет с номером «14». Вынимает рубашку, брюки, носки. Ботинки, которые вроде бы смотрятся, как «от Армани», только это дешевая подделка. Его собственная кожа — и то смотрится лучше по качеству, чем материал, из которого пошиты его ботинки.
На телеэкранах, подвешенных под потолком, страшный, как черт, полицейский-латинос долбится в задницу Касси, словно взбесившийся отбойный молоток. С такой скоростью, что бриллианты, рубины и изумруды сыплются из ее щелки, словно выигрышные фишки — из щели игрового автомата.
Малыш, номер 72, пододвигается ближе и шепчет мне на ухо, едва не касаясь подбородком моего плеча:
— Дайте мне таблетку, и я это сделаю.
Что ты сделаешь? — уточняю. Трахнешь ее? Или взлетишь вверх по лестнице с криками: «Я люблю тебя, мамочка, я люблю тебя, я люблю тебя, мамочка, я люблю тебя…»?
Биржевик встряхивает рубашку, расправляет складочки-морщинки. Это не настоящая «Brooks Brothers». Даже не «Nordstrom». Он надевает рубашку, начинает застегивать пуговицы. Бережно оправляет манжеты, как будто это настоящий натуральный шелк. Или даже стопроцентный хлопок. Биржевик расправляет воротничок и повязывает галстук неизвестного бренда и происхождения.
Он говорит:
— Так что пиздец твоему мировому рекорду, леди. Он говорит:
— Я ухожу.
На телеэкранах под потолком, страшный, как черт, латинос, кстати, я готов спорить на что угодно, что загар у него под бронзером как минимум двухлетней давности: неделя в Мазатлане, причем последние два дня было облачно, потом, спустя пару месяцев, выходные в Скотсдейле, потом — солярий для поддержания цвета, неделя интенсивной «зажарки» в Палм-Спрингз, потом — достаточно долгий период выцветания, и наконец — неделя в Палм-Десерте, как завершающий штрих. Для достижения ровного глянцевого загара. Не атласно-матового, как на Ибице. И без медного оттенка, как у гомиков на Миконосе. У этого урода-латкноса на экране — лоснящийся, сальный загар, как будто он весь натерся растительным маслом. Загар, сексапильный, как корка грязи.
Малыш, номер 72, шипит мне в ухо:
— Дайте мне таблетку. Шейла стоит, ждет.
И чуваки тоже ждут.
Кто-то подходит ко мне с другой стороны и говорит:
— Так что, мистер Бакарди, у вас там демерол? В медальоне?
Это тот самый чувак, ну, который с тряпичным зверем. Номер 137. Он говорит:
— Собираетесь выступить на бис вместе с мисс Райт? Малыш, номер 72, говорит:
— Что он имеет в виду? Номер 127 говорит:
— А чего бы и не накормить наркотой своего сыночка?
Психованный биржевик надевает на руку имитацию «Ролекса». Достает из бумажного пакета убогую подделку под ремень «Хьюго Босс». У меня есть точно такой же, но настоящий. Висит дома в шкафу. Шейла смотрит в нашу сторону и говорит:
— Номер 72, вы идете? Малыш шепчет мне на ухо:
— Что мне делать? Трахнуть ее, говорю.
А этот, который с тряпичным зверем, говорит:
— Слушайся папу. Малыш, номер 72, говорит:
— Что он имеет в виду? Я пожимаю плечами.
Биржевик возится с запонками. Старается, чтобы получилось как можно дольше. Запонки — каратов на девять, не больше. Даже при таком тусклом освещении.
Малыш, номер 72, оборачивается к чуваку с тряпичным зверем. Лицо парнишки блестит от пота. Глаза распахнуты во всю ширь, так что белки видны сверху и снизу.
Он говорит:
— Дайте мне таблетку.
Чувак, номер 137, смотрит на мальчика. Смотрит долго.
Потом улыбается и говорит:
— А как ты расплатишься? И малыш говорит:
— У меня только пятнадцать баксов. Все, что есть в кошельке.
Наблюдая за Шейлой, которая по-прежнему наблюдает за биржевиком в их практически патовой ситуации, я говорю, что чуваку с тряпичным зверем нужны не деньги. Во всяком случае, уж никак не пятнадцать баксов.
Малыш говорит:
— А тогда что? Он говорит:
— Быстрее.
Я спрашиваю у малыша, знаком ли он с термином «подъемник». Вот того он и хочет, чувак номер 137.
И чувак улыбается, прижимая к груди своего зверя, и говорит:
— Вот того я и хочу.
На экранах вверху — крупный план сцены с проникновением. Вся мошонка того латиноса испещрена мелкими шрамами от неумелой электроэпиляции. Кратеры на лунной поверхности. Здесь около дюжины телеэкранов, и на всех — эти кошмарные, изрытые шрамами яйца под катастрофически сморщенной красной дыркой в трясущейся заднице.
Биржевик завязывает шнурки.
Шейла кричит с середины лестницы:
— Пожалуйста, джентльмены. Я прошу тишины. Мне надо подумать…
Она смотрит на лист у себя на планшете. Смотрит на малыша, номера 72. Смотрит на биржевика, который уже оделся и готов уйти.
Она говорит:
— Ну, хорошо. В порядке исключения… — Тычет пальцем в биржевика и говорит: — Номер 14, идите за мной. — Потом указывает на парнишку и говорит: — Номер 72, вы пока подождите.
Чуваки возвращаются к своим прерванным делам: разговаривают, жуют чипсы, ссут в туалете и не спускают за собой воду. Скрещенные пальцы расплетаются. На телеэкранах вверху страшный, как черт, латинос так обильно потеет, что бронзер течет у него по щекам, оставляя коричневые полоски. Кожа под бронзером — сухая, шелушащаяся, обгоревшая. Я указываю на экран и говорю, обращаясь не к кому-то конкретно, а просто так говорю, в пространство:
— Ребята, сделайте мне одолжение. Я говорю:
— Пристрелите меня, если когда-нибудь я буду выглядеть так же кошмарно.
Чувак номер 137, который стоит у меня за спиной, говорит:
— Уф, пронесло… Малыш, номер 72, говорит:
— А что такое «подъемник»? А Корд Куэрво говорит:
— Что ты сказал? — Он по-дружески тычет мне кулаком в плечо. Его бронзер слипается с моим бронзером, так что ему приходится отдирать пальцы от моего плеча.
Корд говорит:
— Там, в телеящике? Так это же ты, дружище. Типа лет пять назад.