Снафф
Шрифт:
Классика социального порно.
— Собственно, я так и устроилась на эту работу, — говорит ассистентка. — В нашу первую встречу с мисс Райт, она почувствовала его запах от моих волос и поняла, что я пользуюсь ее шампунем. Я говорю:
— И я тоже, — и провожу рукой по волосам, которые зачесаны так, чтобы скрыть залысины.
— Я уже догадалась, — говорит ассистентка и хмурится. — Либо шампунь, либо химиотерапия, либо вы чем-то серьезно больны, чем-то очень нехорошим.
Нет, говорю. Просто
— Вы ошиблись.
Я говорю, ну, хорошо, ладно, через мой бедный зад прошла целая армия посторонних парней — сто лет назад, в каком-то дурацком гэнг-бэнге, о котором давно все забыли, — но у меня нет никаких нехороших болезней. Где-то там, среди бумаг на ее планшете, должна быть моя справка от венеролога.
— Нет, — говорит ассистентка. Она читает надписи и имена на белых холщовых боках мистера Тото и говорит: — Не Марта Грэхем, а Агнесс де Милль.
Я написал ее автограф на мистере Тото с одной буквой «Л». «Агнесс де Миль». Серьезный прокол.
Ничего, говорю. Это не страшно. Я столько раз ошибался в жизни. Почти во всем.
Уж поверьте мне на слово, я не стал выдавать всю историю о себе, о моем добром папочке и о прекрасной, прекрасной Оклахоме, что раскинулась под синим небом без конца и без края. Нет, спросить-то, конечно, можно, но я сберегу эту историю для Чарли Роуза. Для Барбары Уолтерз. Для Ларри Кинга или Опры Уинфри. Если кто-то и станет производить публичное вскрытие моих наиболее интимных органов, то это будут лишь общепризнанные боги ток-шоу.
Там, на остановке, пока мы ждали автобуса, папа все повторял, чтобы я обязательно им написал. Сразу, как только я обустроюсь в Калифорнии, я должен прислать им с матерью открытку и сообщить свой адрес, чтобы они знали, куда пересылать мою почту. Он просил, чтобы я позвонил. Пусть даже за счет вызываемого абонента, если не будет другой возможности. Сразу, как только я доберусь до Лос-Анджелеса. Чтобы мама не волновалась.
Отцы. Матери. С их любовью, вниманием и заботой. Хрен дождешься от них понимания и сочувствия. Поимеют тебя на раз.
Девочка-ассистентка стоит неподвижно. Она расправила плечи, чтобы я смог стряхнуть с ее свитера белые хлопья перхоти. В ее глазах пляшут крошечные отражения Касси Райт. Как последняя секс-бомба в научно-фантастическом будущем, Касси — ради ее собственной безопасности — вынуждена выходить на улицу в широком длинном плаще и широкополой шляпе. Почти монашеское одеяние, только красное.
Чей-то голос говорит:
— Проследи, чтобы он надел презерватив, Шейла. Мужской голос.
Бранч Бакарди подходит к нам. Стоит, втянув живот, но дряблые складки кожи все равно нависают над резинкой его красных боксерских шортов.
Шейла не произносит ни слова. Даже не смотрит в его сторону.
Бакарди
— Девочка, ты не к тому обратилась.
Бакарди стоит, скрестив руки на своей бритой груди. Он улыбается, проводит языком по верхним зубам, подмигивает и говорит:
— Но если хочешь, чтобы тебе заделали ребеночка, тогда я — твой мужчина.
Она вздрагивает под своим черным кошмарным наполовину синтетическим свитером. Передергивает плечами, закрывает глаза и говорит:
— Насильник.
Тогда, в Оклахоме, выпускной у нас в школе был вечером в субботу, а я уезжал в понедельник утром. Вот я иду по футбольному полю, в своей черной шапочке и мантии, и школьный инспектор Фрэнк Рейнольде вручает мне диплом, а уже в следующее мгновение я стою с чемоданом на автобусной остановке. Чемодан — это подарок на окончание школы. Мы с отцом, щурясь, глядим на дорогу. Высматривая автобус, отец говорит:
— И если встретишь хорошую девушку, обязательно напиши. Ну, ту самую единственную, которая на всю жизнь.
Спустя две-три чешуйки перхоти после того, как Бакарди отходит от нас, девочка-ассистентка говорит:
— Он пытался заставить ее сделать аборт. Говорил, что возьмет на себя все расходы. Говорил, что ребенок испортит ей грудь, и на этом ее карьера в кино благополучно закончится.
Ассистентка говорит, что ей надо забрать пакеты с одеждой тех троих парней, которые поднялись на съемочную площадку — туда, к Касси Райт. Ей надо отдать им одежду и обувь.
На другом конце комнаты молоденький актер задумчиво разглядывает таблетку у себя на ладони.
Я спрашиваю в шутку, почему те, кто поднялся на съемочную площадку, не выходят назад? Это что, некий массовый сиафф в стиле черной вдовы? Там у них есть специальный человек, который умерщвляет всех актеров-мужчин сразу после того, как они кончают?
Это я так шучу.
Но ассистентка молчит и внимательно смотрит на меня. Смотрит долго, я успеваю снять одну, две, три чешуйки перхоти. Я беру их кончиками пальцев и отбрасываю щелчком ногтя. Четыре чешуйки, пять, шесть. А потом она говорит:
— Да. На самом деле это такой очень хитрый, коварный план по похищению ношеной мужской одежды…
Снимая с черного свитера белые хлопья, я спрашиваю у нее, почему нельзя взять одного и того же актера и снять его несколько раз, написав у него на руке новый номер? Можно же снять крупным планом только его руку, каждый раз с другим номером. И тогда молодой человек, номер 72, сможет спокойно уйти. И судьба проекта не будет зависеть от настроения собравшихся здесь парней. И не придется никого удерживать и уговаривать. И заморачиваться на то, чтобы все были довольны и счастливы.