Снафф
Шрифт:
Малыш, номер 72, говорит:
— То есть как?
Шейла смотрит на часы у себя на руке и говорит:
— Джентльмены, прошу минутку внимания… Все чуваки, ясный пень, умолкают и смотрят на Шейлу. Напряженно прислушиваются. Руки тянутся вверх, к телевизорам, чтобы выключить звук. Собачий лай и сирены смолкают.
Чувак, таскавшийся с тряпичным зверем, срывается с места и бежит в туалет, распихивая локтями других чуваков. Его босые ноги влажно шлепают по полу.
— Мне нужны следующие номера… — говорит Шейла, глядя на список у себя на планшете.
Номер 72 оборачивается ко мне:
— Кого
И чувак, который с тряпичным зверем, он оборачивается и кричит во весь голос. Сейчас, когда стало тихо, его крик разносится по всей комнате. Он кричит:
— Очнись, ты. Придурок. Этот козел — твой отец. Шейла выкрикивает номера:
— Номер 569… Номер 337…
Чувак, который с тряпичным зверем, пробивается сквозь небольшую толпу перед дверью в сортир. Чуваки замерли, как изваяния, облитые детским маслом. Они затаили дыхание и слушают.
Шейла нагибается и поднимает маркер. Выпрямляясь, она говорит:
— И номер 137… Я говорю малышу:
— Мне, знаешь ли, как-то не хочется умереть после сегодняшних съемок.
Малыш, номер 72, поднимает размокшего зверя с грязного скользкого пола.
А там, в туалете, глядя в зеркало над крошечной раковиной, чувак, который таскался с тряпичным зверем, начинает истошно кричать.
22
Мистер 72
Девушка с секундомером продолжает выкрикивать номер Дэна Баньяна. И вот наконец он выходит из туалета. Вода стекает ручьями по его лицу. Надо лбом, под корнями волос, белеет несмытая мыльная пена. Девушка с секундомером стоит на верхней ступеньке лестницы — темный силуэт на фоне открытой двери. Свет, бьющий из двери, он слишком яркий. На него больно смотреть. Девушка продолжает выкрикивать номер Дэна Баньяна, номер 137, и он поднимается вверх по лестнице, на ходу растирая лоб мокрым бумажным полотенцем, сложенным в несколько раз.
Все, кто находится в комнате, старательно отводят глаза. Смотрят куда угодно, но только не вверх — не на свет, бьющий из двери, и не на частного детектива Дэна Баньяна, который громко рыдает, и трет кулаками глаза, и весь дрожит крупной дрожью, и твердит, с трудом выдавливая слова и захлебываясь слезами:
— …это неправда, неправда…
Чтобы не смотреть на него, я наклоняюсь и поднимаю с пола его пса для автографов. Но поздно — жирное масло, которым заляпан весь пол, пролитая сладкая газировка и холодная моча, просочившаяся из туалета, уже пропитали холщовые бока и размыли имена, когда-то бывшие Лайзой Миннелли и Оливией Ньютон-Джон. Шкура тряпичного пса — вся в чернильных разводах и пятнах, похожих на синяки.
Дэн Баньян, номер 137, заходит в комнату наверху и растворяется в ослепительном белом сиянии. Слово, которое написал у него на лбу мистер Бакарди, оно так и осталось. Не смылось. «СПИД».
На его тряпичной собаке уже не прочтешь, как Джулия Роберте была от него без ума. Пес для автографов — влажный, холодный и липкий. Стоит лишь прикоснуться к нему, и на пальцах остаются черные пятна.
Обращаясь к мистеру Бакарди, я говорю, что Дэн Баньян наверняка сейчас выйдет за своим псом. Ну, чтобы моя мама на нем расписалась.
Мистер Бакарди молчит. Смотрит на дверь наверху. Дверь закрывается. Никто
— Слушай, малыш, а твой папа рассказывал тебе о сексе? Ну, как это обычно бывает, когда отец просвещает сына?
Я говорю, что он мне не отец. Не настоящий отец. Я пытаюсь отдать ему пса, только он не берет. По-прежнему глядя на дверь, мистер Бакарди говорит:
— А мой папа меня просвещал. И однажды он мне посоветовал классную штуку. — Он улыбается, по-прежнему глядя на дверь. — Если сбрить волосы вокруг основания члена, он будет смотреться на два дюйма длиннее, даже когда не стоит.
Мистер Бакарди закрывает глаза и качает головой. Потом открывает глаза — и теперь он смотрит на меня. Смотрит на пса у меня в руках и говорит:
— Хочешь быть настоящим героем?
На боках пса расплываются влажные пятна, и Мэрия Стрип превращается в багровый синяк из смеси красных и синих чернил. Надписи на холщовых боках — как кровавые волдыри, следы от протекторов и симптомы запущенного рака кожи, которые мой приемный отец рисовал тоненькой кисточкой на своих крошечных фигурках опустившихся наркоманов.
Мистер Бакарди вытягивает руку, растопырив пальцы, широким жестом обводит всю комнату и говорит:
— Хочешь спасти всех этих парней? Я хочу спасти только маму.
— Тогда отдай ей вот это, — говорит мистер Бакарди и стучит пальцем по своему медальону, по золотому сердечку у него на шее. Цепочка туго натянута, чтобы охватить его толстую шею, и сердечко висит у него прямо под горлом, и каждый раз, когда он произносит слова, золотой медальон подрагивает и тихонько гремит.
— Отдай ей вот это, — говорит мистер Бакарди, и сердечко дрожит у него на шее, — и ты выйдешь отсюда богатым.
Как же! Держи карман шире!
Зачем-то я рассказал своим приемным родителям о сегодняшних съемках, и они тут же набросились на меня и заявили, что если сегодня я выйду из дома, я им больше не сын, и назад можно не возвращаться. Они сменят замки и позвонят в местное отделение «Доброй воли», чтобы те приехали и забрали мою одежду, кровать и все вещи. Я не смогу забрать деньги со своего счета в банке, потому что они отложены на университет, и для того чтобы их снять, нужна подпись кого-нибудь из родителей. Когда моя приемная мама застала меня с подержанной надувной Касси Райт, они поставили мне условие: все деньги, которые я заработаю на стрижке газонов и прогулках с собаками, я должен класть на сберегательный счет. И я не могу распоряжаться этими деньгами без разрешения приемных родителей.
Я рассказываю все это мистеру Бакарди, а сам потихонечку пробираюсь к буфету, где конфеты и соусы. После того как я купил эти розы для мамы, у меня не осталось денег даже на большую пиццу. Поглощая сырный попкорн и чипсы, я рассказываю о том, как я собирался спасти свою маму — и поддерживать ее материально, чтобы ей было не нужно сниматься в порно, — только теперь я уже не могу никого поддержать. У меня нет денег даже на то, чтобы нормально пообедать.
Размазывая по сухому печенью плавленый сыр, макая стебли сельдерея в «домашний» соус, я говорю, что этот бумажный пакет с моим номером 72 — в нем все мои вещи, которые есть. И больше у меня нет ничего.