Сороковые... Роковые
Шрифт:
Распрощавшись, расцеловав всех дядюшек, кроме своего отца - ну не смогла она себя пересилить, зная какая скотинка будет из него впоследствии - они, трое его будущих деток, росли без него. Одно утешало - в сорок третьем взяли в армию, значит не было на его душе и руках загубленных душ. Иначе вместо фронта трубил бы лет ...дцать в местах не столь отдаленных.
Про себя же решила, что братику и сестре не за чем знать про эту историю - отец полтора года воевал, был ранен, были и солдатские награды, сейчас его уже десять лет как нет,
ГЛАВА 13. Варя шла домой четыре дня, ночуя в попутных деревеньках. Казалось бы - попривыкла уже к людскому горю, но увиденное по пути в Раднево цепляло с новой силой. У неё разболелось сердце, особенно тяжко было, когда видела худеньких, до прозрачности ребятишек с взглядами столетних стариков. Нищета, разруха, голод... больно смотреть в живую на такое, и в то же время, до слез и спазмов в горле брала гордость за народ, за этих вот замотанных, постаревших на много лет, но таких несгибаемых русских женщин, пожилых людей и подрастающих детей. Прекрасно зная, что ещё им предстоит, она мысленно низко кланялась им и действительно понимала - лучше Тютчева не скажешь:
– "У ней особенная стать! В Россию можно только верить!"
Руди с утра высматривал Варю, суетился, приготовил в чугунке немудрящую еду - нарезал крупными кусками картофель, посолил, украдкой, чтобы никто не увидел, залил молоком, поставил в печь, 'томиттса' - как говорит Варья. Во втором чугунке заварил травы для банья. После обеда затопил банья - уже справлялся без помощи фрау-сосьедка, и приготовился ждать.
Варя уставшая, умученная, грязная прибрела уже ближе к комендантскому часу, еле переставляя ноги вошла в хату... Как обрадовался Руди! Он суетливо захлопотал вокруг неё, а она благодарно улыбаясь, отказалась от еды и, взяв чистое белье, пошла в баню.
Она долго намывалась и, казалось, вместе с водой уходит усталость, и становится легче на душе, не зря с древности считалось, что вода уносит все печали, и предки очень уважительно относились к воде - она очищает, уносит отрицательную энергию и всегда, глядя на текущую воду, в душе наступает равновесие.
Отмытая до скрипа вышла в предбанник и попала в такие уже родные и бережные объятья своего немца, который только что вошел.
– Варья! Варьюша, скучал, много!
– жадно целуя её, бормотал этот ещё три месяца назад засушенный немец.
– Герушка, иди, мойся! Я так устала, подожду тебя в хате. Извини, ноги не держат.
– Я есть бистро!
Варя уснула прямо за столом, с ложкой в руке. Пришедший распаренный Герби бережно поднял свою, ставшую совсем худенькой, Варьюшу и осторожно донес до кровати. Отдав шепотом Руди приказание, осторожно лег рядом с ней, крепко обнял, уткнулся носом в её макушку и счастливо вздохнул, ему эти четыре ночи без неё показались годом.
В лагере же скакал и делал перевороты Игорь - Стешка краснея, призналась
– Чё ты понесла и куда?
– не врубился Игорь.
– От дурень, дитё у нас будеть!
– Ё.., правда? Степушка, маленькая моя, правда?
Степушка, ниже его сантиметров на десять, засмеялась:
– От же, дурной, якая ж я малая? А Пелагеюшка тады якая?
– Там совсем кнопка, - отмахнулся Игорь, - это же невероятно, я - и отцом буду!
– Отчаго ж невероятно?
– Да это я от неожиданности брякнул!
– нашелся Игорь, ну как вот ей объяснить, что если они домой вернутся, то его ребенок, рожденный в сорок третьем, будет ему в дветринадцатом году дедом почти.
– А то ты не знаешь, откуль дети бярутся!
– разобиделась Стешка.
– Ну, сморозил я не то, это же так здорово - война идет, а тут человек зародился. Сын точно будет, я уверен!
– Ишь ты, бабка-угадка. Хто будеть, тот и будеть!
– проворчала все ещё обиженная Стеша. Игорек, не долго думая, подхватил её на руки и закружил по полянке, потом бережно поставил у елки, а сам прошелся колесом, из карманов посыпались всякие мелкие предметы.
Стешка, любуясь своим таким сильным и ловким мужем, счастливо засмеялась:
– От, с кем повядешься... Ты ж у карманах, чисто как дед Никодим и Гринька, чаго только не носишь.
– Точно, дурной пример, он заразительный!
– посмеивался Игорь, собирая свое добро у карманы.
– А Гринька - он же друг первейший мой. Никодима вашего не видел никогда, но примерно представляю, что за фрукт, глядя на шпенделя.
– Варюх, ты ничего не замечаешь?
– негромко спросил её Ищенко, когда она забирала у него починенный керогаз.
– Нет, что, опять какой-нибудь озабоченный фриц поблизости крутится?
– Нет, Варь, не это, скорее всего, ты со своим Герби милуясь, не заметила, а я-то сплю один, -улыбнулся Николаич.
– Правда, Варь, не серчай, знаешь, с неделю назад было в ночь такое ощущение, что... как бы тебе сказать, ну, вот перед тем как нас сюда затянуло - тошнота появилась, сильная...
– Да, помню.
– Вот, такое же ощущение тошноты, только не сильно, а так, слегка. Так я подумал - скорее всего-домой отправимся, если ничего не случится, непредвиденного, хотя в нашем теперешнем житье, это может случиться каждую минуту.
– Не, хозяюшка, надо марок десять или пропитанием прибавить, ты посмотри, какая филигранная работа - керосинка твоя как новая.
– Ну, если чадить будет, - включилась в торг Варя, понимая, что кто-то появился рядом.