Сороковые... Роковые
Шрифт:
Только через неделю Варя пришла в себя. Теперь, если она куда-то и выходила, то постоянно пугливо озиралась и просто замирала при виде немцев, хоть отдаленно похожих на рыжего. Она даже не боялась, у неё просто сразу начинались рвотные позывы. Герби сказал, что тот уже на передовой, он - фон Виллов, своих врагов прощать не намерен и лично проверил, что Лейбер именно там, где и следует быть - на передовой уже.
Герби спешил, он понимал, что время у них уплывает сквозь пальцы - в любой момент могла исчезнуть Варья, кто знает, насколько их сюда закинули, или он, Герби
– Всего не запомнишь ведь, сам все увидишь, после войны!
А про себя добавляла - если жив будешь!
Приехавшие каратели не успели даже заселиться - их срочно перебросили километров за сто пятьдесят, там случился массовый подрыв аж двух эшелонов. Шедшая впереди первого эшелона дрезина ничего не обнаружила, эшелон благополучно проследовал дальше, а вышедший через пару часов за ним, второй эшелон и шедший ему навстречу эшелон с побитой техникой и ранеными, одновременно взлетели при встрече на воздух. Картина после взрыва была жуткая, больше недели разбирали последствия взрыва здесь. А ушедший на два часа раньше эшелон в это же время взлетел на воздух много южнее. И в обоих местах собаки довели карателей до большого щита с крупно выведенными на нем красными буквами: ДИВО. Дальше собаки, покрутившись, след взять не смогли.
А у Панасова отряда был праздник, вернувшиеся из долгого и тяжелейшего похода, партизаны радостно делились впечатлениями, а Батька радовался, что обошлось без потерь.
– Иван, ты гений, не устану повторять об этом!
Осипов только головой качал и восхищенно ахал, он до последнего был уверен, что задуманная диверсия не удастся.
– Ваня!
– схватил он в охапку Шмелева, - ты стратег отменный!
А Матюша случайно перехватил взгляд Ляхова, оччень нехороший такой, взгляд.
После восторгов и объятий, пришедшие с задания пошли есть и отсыпаться, а к Панасу потихоньку подошла Полюшка и попросила его поговорить наедине. Панас насторожился, кивнул Осипову, чтобы тот вышел и выслушав Полюшку, тут же позвал к себе Осипова.
– Александр Никитович, возьми Ваню-младшего, Акимченко, Каримова и арестуйте Ляхова, немедленно. Так же тщательно обыщите землянку, и арестованного ко мне!
Ляхов, сидевший в пустой землянке и торопливо что-то писавший на листке серой бумаги, не успел, как говорится, и пикнуть, как его скрутили и почти волоком потащили в командирскую землянку. Осипов и Ваня-младший остались тщательно обыскать нары и под ними.
Ляхов, со связанными за спиной руками, с порога начал орать и возмущаться, что его, патриота и верного солдата Родины, как последнюю собаку, чуть ли не за шиворот, протащили через лагерь!
– Так, расскажи-ка мне, почему ты лез к нашей медсестричке? И не зайди к ней Стеша, ты бы её ссильничал?
– Да не было такого, девка сама на меня вешалась, отчего же не уважить?
– Вешалась до синяков?
–
– Сколько тебе лет?
– Тридцать девять, а что?
– А девчушке семнадцать, в чем душа у неё держится, ведь светится вся! Ты ей в отцы годишься, а такую грязь льешь?
– Заприте его в дальней землянке, пусть немного охолонится, и выставьте пару часовых - товарищ ушлый, все может быть.
Ляхова увели, а Панас взял в руки этот листок, исписанный мелкими буковками почти полностью, и начал читать записи, сделанные Ляховым. Долго читал, потом велел разбудить Шелестова и Сергея, который Алексеич, те пришли, зевая, но когда Панас начал зачитывать выдержки, мгновенно проснулись.
– Мда... скотинка редкая. Я только по фильмам был знаком с такими... особистами... Вот ведь сука, доживи до прихода наших, и попади эта гадость, - брезгливо сказал Шелестов, - к особистам, всех бы затаскали, штрафбат - самое легкое было бы.
Оказалось, что рядовой Ляхов на этом листочке тщательно записывал все, что видел, и давал характеристики нескольким бойцам. Однозначно стало ясно, что есть еще записи, что и подтвердил Осипов, принесший самодельную, сшитую суровыми нитками тетрадку, которую едва нашли, она была спрятана в выдолбленной ножке стола. Рядовой Ляхов, вовсе не рядовой, а старший лейтенант, особист, Ляхович - тщательно и постоянно ведущий записи про всё и всех, делавший свои почему-то очень грязные выводы.
Осипов смутно припомнил, что вместе с ним в плену был ещё какой-то молоденький деревенский солдатик.
– Спрсите-ка Каримова-он мальчишка приметливый, может, что вспомнит, я-то плохой был .
Каримов рассказал, что на них с тремя рядовыми, ранеными, но уцелевшими после тяжелого боя и успевшими доползти до кустов, набрели два рядовых - Ляхов и Лядов. Лядов был какой-то деревенский, такой скромный, послушный, исполнительный, а Ляхов на него покрикивал все время.
– Мы подумали, что мужик постарше, вот и командует. Он как-то вскользь интересовался, как и почему мы оказались в лесу, не струсили ли мы, угомонился лишь, когда контуженный Иванов схватил его за грудки и заорал:
– А ты, интересно, не струсил? Мы все раненые, а ты вон какой гладкий?
– Да ты чего, я просто так, любопытствую, я, это, поваром был при кухне.
– Повар, твою мать, каши сварить не умеешь, мы к тебе не лезем и ты нас не тронь. Я вот контуженный, как засвечу...
Правда, когда в плен попали, Иванова очень быстро расстреляли, кто-то стукнул, что он из командиров, а какой он командир, сержанта только и получил. И Лядов тоже исчез как-то незаметно.
А когда нас к Краузе набирали, он, Ляхов, то есть, вызвался водопроводчиком, а в бараке поплакался, что ничего такого не умеет, просто ослаб и вряд ли бы выжил в лагере. Мы его пожалели, прикрыли, так и мотался разнорабочим, и все как-то вынюхивал, кто что сказал, кто где был, мы думали, любопытный как баба, и очень он Осипова не любил, всегда так смотрел на него, тяжело. А Александр Никитович обо всех заботился, все по-честному делал.