Советник президента

Мальгин Андрей Викторович

оставив массу безработных, не имеющих ничего, кроме автомата. Но большинство там все-таки нормальные люди. Я преподаю в Литературном институте, и у меня там есть один студент, будущий поэт. Он уже заканчивает. Я спросил у него, по какому адресу тебе писать. Он отвечает: пиши – «Грозный, пепелище». У него трое детей, и они вместе где-то в землянке там живут. Эту нацию нельзя победить, а значит против нее нельзя воевать. Каждое селение – наше, пока наши солдаты стоят там. Стоит им уйти, и в этом селении каждый житель – наш враг. С ними надо не воевать, а как можно больше туда давать денег, чтобы там не было безработицы, и молодые парни не шли в наемники. С помощью огромных средств надо создать там нормальную жизнь.

Это единственный способ. Оружием Россия ничего не добьется в Чечне. Это ошибка.

В зале раздались аплодисменты. Аплодировала даже Анна Бербер. Присядкин был радостно возбужден, но не реакцией на свои слова, а тем, что, может быть, впервые за последнее время он сказал что-то связное, ни разу не запнувшись. «А я еще молодец» - подумал он.

– Ну что ж, - сказала председательствующая, - это было замечательное выступление, спасибо вам. Но хотелось бы знать, разделяет ли российское руководство прозвучавшую точку зрения или вы высказали свое частное мнение, и не более того?

И тут Присядкин по-настоящему струсил. Конечно, заманчиво было бы сказать, что это точка зрения руководства, потому что тогда будут рукоплескать уже не ему, а руководству, и, возможно, какое-то эхо этих аплодисментов докатится до Москвы и ему там скажут спасибо. Но с другой стороны, а вдруг руководство как раз будет не радо этой его самодеятельности. Оно ведь вроде как решает все проблемы в Чечне силой оружия. Да и уезжая, он сообщил Кускусу, что едет на рутинную конференцию по положению заключенных в тюрьмах, а тут пришлось говорить по большой политике. Поэтому Игнатий немедленно нацепил на себя привычную маску рассеянного академика Лихачева, пробурчал нечто совершенно непонятное – ни да, ни нет, - и преувеличенно по-стариковски засеменил с трибуны к своему месту. Там его уже ждала в полном восхищении Анна Бербер.

– Игнатий, ты герой! – схватила она его за руку, - ты молодец! За такие речи тебя, конечно, в Кремле по головке не погладят, но главное сказать правду. Умница! Я всегда знала, что ты кристальный человек! Жить не по лжи!

«То есть как это по головке не погладят?» - совсем упал духом Присядкин.

– «Господи, что же это я наговорил сейчас такого». Он пытался прокрутить в голове сказанное, но ничего не вспомнилось. Ужас овладел Игнатием: из своего выступления он не помнил ни слова! Ни единого! Вся его речь, как ее общий смысл, так и детали, полностью исчезла из памяти. Он забыл ее начисто.

Единственное, в чем он не сомневался: он наболтал лишнего.

– Игнатий! Игнатий! – только и повторяла восторженная Бербер. И чем больше она восторгалась, тем противней делалось на душе Игнатия. Мало того, что его мог ждать нагоняй в Москве (была, правда, надежда, что у «большого брата» вряд ли такие длинные руки, точнее уши, чтобы дотянуться до каждой левацкой конференции), так еще и Валентина наверняка в гостинице устроит ему выволочку. «Как бы так договориться с Анной, чтобы она не рассказывала Валентине о моей речи?».

Анна как будто услышала его мысли:

– Игнатий, где Валентина? Идем сейчас же к ней, она должна знать о твоем триумфе.

И не дожидаясь, когда заседание закончится, Игнатий, сопровождаемый не умолкающей ни на минуту собеседницей, побрел к себе в гостиницу.

Валентина уже вернулась из магазинов. Она не стала спрашивать о подробностях, потому что, как ни странно, уже была в курсе:

– Игнатий, - скорбно сказала она, - мне звонили из «Франкфуртер рундшау». Ты что-то сегодня сказал такое, что к тебе едет корреспондент. Если б это была какая-то другая газета, я бы послала их куда подальше. Никаких интервью. Нам в этой щекотливой ситуации они не нужны. Еще снова ляпнешь что-нибудь. Но раз «Франкфуртер рундшау» - я не могла отказать. Ты понял, почему?

Игнатий не понимал, почему именно этой газете должно

быть отдано предпочтение. Он просто забыл, почему. Дело в том, что, как я уже говорил, именно в Германии Присядкины создавали для себя запасной аэродром на случай неблагоприятного развития событий. Машка выучила язык, и даже наметила для себя университет, куда ее без сомнения возьмут, если потребуется. Сама же Валентина разослала по всяким немецким организациям свои резюме в надежде, что где-то ее смогут принять на работу. К некоторым из них были приложены рекомендательные письма. Так вот единственное место, откуда пока что пришел положительный ответ, была именно газета «Франкфуртер рундшау». И все благодаря тому, что с руководством газеты поговорил по душам тот самый переводчик Присядкина Карл, некогда работавший в Москве консулом… Должность предлагали незначительную, что-то там делать в газетном архиве, но это уже была зацепка. Пока что события в Москве складывались благоприятно, но лишний контакт с газетой, где ей, возможно, когда-нибудь предстоит работать, не повредил бы. Тем более что звонил и разыскивал Игнатия лично главный редактор.

«Для вас это будет эксклюзивное интервью», - несколько раз повторила в трубку по-немецки Машка, как ее называла Валентина, «переводчица на общественных началах». Это означало, что другие газеты не будут общаться с Присядкиным, пока он находится в Германии. Корреспондент из Франкфурта должен был приехать в Кельн завтра утром. Ради этого Валентина и сама пожертвует походом по магазинам, и Игнатия не пустит на конференцию. «Хватит уже, сходил, теперь год расхлебывать будем».

– Корреспондент придет в десять. Не ссы, я буду сидеть рядом, все будет под контролем… Анечка, милая, ты-то как тут оказалась? – Валентина сменила тон, - Что ж ты мне не сказала, что едешь в Кельн? Мы ж с тобой на днях говорили по телефону?

– Валя, никакого заговора тут нет, - зная Валькину мнительность, сразу расставила точки над «и» Анна. – Я постоянный член «Хельсинки Уотч», и поэтому каждый год езжу на эти конференции. Они все время в разных странах. На этот раз здесь, через год, кажется, будет в Праге. А Игнатия я даже не видела в составе участников. Видимо, они все перерешили в последнюю секунду. Должна была быть от России, насколько я понимаю, еще журналистка Поллитровская, но она, ясное дело, предпочла отправиться в Америку на вручение Пулитцеровской премии. Премия пустячная – всего тысяча долларов – но в мире журналистики самая престижная. Это как бы «Оскар» для журналистов. Выдается по семи номинациям. На всю жизнь знак качества в глазах международного сообщества, куча заказов на книги, бесконечные приглашения выступить в качестве эксперта, ну и так далее. Вот, видно, они в последнюю минуту и заменили ее на Игнатия… «Чернокозово – конек Поллитровской, - вспомнилось Присядкину, - наверное, сценарий сегодняшнего заседания готовился под нее, а я случайно попал под обстрел». Валентина недоверчиво покачала головой. Ей не понравилось предположение, что какую-то Политтровскую заменили целым Игнатием Присядкиным. Не та весовая категория у Поллитровской все-таки. Тем более, что в свое время она училась с Валентиной на журфаке, и Валентина прекрасно помнила, какой жалкий вид имела приехавшая завоевывать Москву хохлушка Поллитровская. Правда, тогда ее фамилия была Мазепа.

– Я смотрю, вы втроем, - продолжала Анна Бербер. – А мне Сашку не дали пригласить. Сказали, если с сынишкой, то за свой счет. (Анькиному «сынишке» как раз исполнилось 30 лет и у него самого уже были дети).

– Видишь ли, Анна, мы с Машкой именно приехали за свой счет, - важно произнесла Валентина. Приятно все-таки принадлежать к категории людей, которые куда-то ездят за свой счет. И хотя Валентина впервые в жизни заплатила за поездку из собственного кармана, какую-то выгоду из этого она сумела извлечь: вот Аньку поставила на место.