Спасти Кремль

Ленковская Елена

— Тогда Наполеон сказал, что французы снисходительны и справедливы, и велел пропустить князя Гагарина обратно в русский лагерь, — улыбаясь, закончил свой рассказ Раевский.

— И чему вы так радуетесь, кадет? — мрачно спросил Фигнер.

— Ну как! Хорошо ведь, что его отпустили…

Фигнер скрипнул зубами. Потом тряхнул головой и небрежно осведомился:

— Ну, что ещё там у вас в Кремле происходит?

Луша пожала плечами:

— Вот, парад

был…

— Да, Бонапарт это любит. Смотры войск проводит регулярно.

— Ну, в этот раз пехотные части были. Ну и видок у них! Мундиры изорванные, башмаки дырявые.

— Поистрепались, значит?

— Не то слово, Александр Самойлович!

— Французы в Москве долго не задержатся, как пить дать! Вот и я больше не намерен здесь оставаться. Всё, о\'ревуар! Вернусь к Кутузову, попрошу людей. Возьму человек сотню-другую, и — в леса! С большим отрядом есть где разгуляться. Как Сеславин с Давыдовым. Не всё же им одним партизанскую славу стяжать.

— Уходите??

— Да. Как раз случай представился. Пока ты в Кремле тёрся, я истопником к помощнику начальника штаба поступил. Тёплое местечко. Поручено мне таскать, где найду, дрова и печки топить. Что смотришь? Не дворянское дело, а, Раевский?

Раевский только плечами пожал.

— Не дворянское, да и что с того! Неприятеля надо истреблять всеми возможными способами. — И Фигнер злобно пнул дырявый мешок с деревянным хламом. Деревяшки жалобно брякнули.

Раевский опустил голову и стал пристально разглядывать дыру в мешке. Из дыры высовывалась ножка от кресла с позолоченной львиной лапой.

— В интересах дела я многое готов стерпеть, — продолжал Фигнер, придирчиво рассматривая свои ободранные, измазанные сажей и копотью руки. На пальце была видно светлая полоса от снятого перед отправлением в Москву перстня. Он плюнул на палец и размазал сажу, чтобы след был не так заметен. — Что ж, побил меня часовой как мужика безродного, а я — дворянин! — ничего, стерпел. И ещё стерплю. А придёт час — отвечу так, что не поздоровится.

— Нет, что же вы, и правда, уходить решили?

— Слышал, назавтра им крайне нужно отправить офицера в авангард, с депешами. Ищут верного проводника, который бы довел до места. А я дорогу знаю! И французам покажу… Уж я им покажу, можешь не сомневаться!

Фигнер по-мужицки крякнул и забросил мешок на спину, собираясь уходить:

— Всё, пора мне.

Поправив сползающий на лоб кивер, Луша шагнула ему вдогонку:

— А прежние свои намерения, что же — оставляете?

Фигнер обернулся.

— Знаешь, Раевский поговорку: «лучше синица в руках, чем журавль в небе»? Отсрочку беру. К тому же, жирная синица сама прямо в руки идёт.

— А я как же, Александр Самойлович? Насчёт меня какие приказания будут?

— Насчёт тебя? А на твоё усмотрение…

— Это как же?

— Да очень просто — хочешь, потолкайся здесь ещё, может что полезное

выведаешь. Впрочем, и так всё более-менее ясно. Хочешь — уходи, в армию возвращайся. Да не забывай, — жёстко улыбнулся он, — шпионов французы расстреливают.

Фигнер приоткрыл калитку, ведущую на задний двор высокого каменного особняка, освещённого закатными оранжевыми лучами.

— Гляжу, ты нынче безлошадный? Где коня-то оставил?

— В конюшне стоит. Захромал, бедняга. Конюх сказал, пару дней не седлать.

— Эх, давно я в седле не сидел, — вдруг произнёс Фигнер мечтательно.

Он перехватил поудобнее мешок, прошёл вперёд и аккуратно закрыл за собой калитку прямо перед носом у Луши. Луша остановилась, несколько сбитая с толку. Потом, застучав по серым шершавым доскам ладонями, зашептала в щель калитки:

— Господин капитан, я был сегодня у того дома. Как же это случилось? Когда же он сгорел?

— Да почти сразу, как мы с тобой ушли, загорелся. Так что пропали пожитки твои.

— А как же тот мальчик? Он что, так и… Он там один оставался, что ли?

— Ага. Сидор Карпыч отлучился на часок-другой. Вернулся — а там полыхает вовсю. Естественно, через какое-то время все наши заготовки взлетели на воздух. Французы, думаю, изрядно переполошились.

— А мальчик? — с отчаяньем повторила Луша. — Он выбрался?

— Нашёл о ком заботиться! Одним захватчиком меньше стало… Лучше о себе подумай, — услышала она из-за забора негромкий голос. — Всё, прощай, Раевский! Меня в Москве не ищи больше.

Луша стояла как громом поражённая.

Это что же, его больше нет? Милого смешного Руськи, который вечно размахивает воображаемой саблей, играет с Федюнькой в рыцарей, распевает пиратские песни… И глядит мечтательно своими умными карими глазами, и так трогательно улыбается…

Она вспомнила, как ей было отчаянно жалко его, когда он в прошлом году сломал нос. Он сидел на поребрике зарёванный, дрожащий. Луша заглядывала ему в лицо, всё измазанное кровью, и робко гладила по руке.

А зимой на катке, когда она сорвала голос, болея за него? После победного гола он подъехал к своим болельщикам, размахивая клюшкой. Такой раскрасневшийся и совершенно счастливый. И Луша тоже чувствовала себя счастливой и гордой за брата.

Они всегда были вместе — вместе барахтались в сугробах, кидались подушками, вместе ходили в школу, вместе гоняли на великах по двору…

И вот теперь его нет? Нет верного, надёжного, всё понимающего Руськи, который ехал к ней через сотни вёрст и врал напропалую — честный Руська, который в прежней жизни обманул один раз, лет в пять, и до сих пор никак не мог забыть об этом…

Луша не помнила, как добралась обратно. Не раздеваясь, она повалилась на ампирную кушетку, вся в слезах. Она проплакала всю ночь, и забылась только под утро, когда воздух за окном медленно начал сереть.