Спин
Шрифт:
Идея захватывающая. Я чувствовал себя как один из попутных персонажей викторианского приключенческого романа, которому главный герой объясняет свой гениальный замысел. «План его, без сомнения отважный, на первый взгляд казался нелепым, но я, как ни старался, не смог отыскать в нем ни одного изъяна».
Мне, однако, казалось, что я разглядел изъян:
— Джейсон, это все прекрасно. Но что это нам даст?
— Если сделать Марс обитаемым, можно заселить его людьми.
— Переселить туда все семь или восемь миллиардов?
Он фыркнул:
— Вряд ли такое возможно. Конечно, несколько отважных переселенцев. На размножение,
— А дальше?
— Живут, размножаются, умирают. Миллионы поколений на каждый наш год.
— А цель?
— Да хотя бы выживание рода человеческого. Второй шанс в Солнечной системе. А в лучшем случае — мы передадим им все свои знания, у них будут миллионы лет для дальнейшего развития. Нам в нашем пузыре не хватит времени, чтобы сообразить, кто такие эти гипотетики, и чего они своими экспериментами добиваются. У наших марсианских наследников шансы лучше. Может, они и за нас подумают.
Или повоюют?
Тогда, кстати, я впервые услышал, как их, этих предполагаемых, невидимых, теоретических существ, носителей «гипотетического доминирующего интеллекта», заперших нас в свой ларец медленного времени, назвали гипотетиками. В массы термин проникал медленно, в течение нескольких лет, однако постепенно утвердился, к моему большому сожалению. Какое-то сухое, холодное, абстрактное слово; правда, конечно, гораздо сложнее.
— Конкретный план уже существует?
— Конечно. — Джейсон прикончил бифштекс на три четверти и отодвинул тарелку. — Он даже не чрезмерно обременителен в финансовом отношении. Главная проблема в создании стойких микроорганизмов. Поверхность Марса сухая, холодная, практически лишена атмосферы, обжигается радиацией при восходе Солнца. Использовали земных экстремофилов: бактерии из Антарктики, из охлаждающих систем ядерных реакторов. Использовали разные источники знания. Ракетная техника, эволюционные разработки. Новая отрасль здесь лишь наша перспектива. Что у нас получится за дни и месяцы после пусков. Это… это называют «телеологической технологией».
— Знаешь, это, пожалуй, почти то же, что делают эти гипотетики, — примерил я к языку новое слово.
Джейсон поднял брови, и я до сих пор вспоминаю этот его одобрительный, уважительный взгляд:
— Да. В какой-то мере так.
Когда-то мне попалась интересная деталь в книге о первой высадке на Луне в 1969 году. В то время жили еще на земле старики и старухи, родившиеся в девятнадцатом веке, которые помнили мир без автомобилей и телевидения. Им стоило больших усилий воспринять столь необычную информацию. Слова о прогулках по Луне встречались в их время лишь в сказках, а тут те же самые слова превратились в констатацию факта. И они не могли воспринять эту констатацию. Это противоречило их представлениям о том, что возможно и что невозможно, абсурдно.
Наступила моя очередь.
Терраформинг и колонизация Марса. Это сказал мой друг Джейсон в здравом уме и твердой памяти, не заблуждаясь. Во всяком случае, не больше заблуждаясь, чем десятки умных людей, людей науки и власти. Делу был придан ход, уже крутились колеса бюрократической машины — есть ли более веское доказательство серьезности процесса?
После обеда, пока еще не полностью стемнело, я ненадолго вышел прогуляться.
Майк-газонщик знал свое дело. Газон прямо проистекал из математической идеи образцового сада. За газоном сгущались тени в столь же ухоженном «девственном»
Когда я вернулся, Джейсон разговаривал по телефону. Он мельком глянул на меня и отвернулся. Голос его звучал сдавленно:
— Нет… Нет… Ну, если так… Да, я понимаю. Хорошо. Я сказал «хорошо»… Хорошо означает хорошо.
Он засунул трубку в карман.
— Диана? — спросил я. Он кивнул.
— Приедет?
— Приедет. Но, прежде чем приедет, я хочу тебе сказать, что того, о чем мы говорили за обедом, ей знать не следует. Собственно, этого никому знать не следует. Пока что это закрытая информация.
— То есть засекреченная.
— Да, пожалуй.
— Но мне-то ты сказал.
— Да. Я совершил преступление. — Он улыбнулся. — Моя вина, не твоя. Тебе я доверяю. Собственно, пройдет месяц-другой, и об этом объявят в новостях. Кроме того, я на тебя рассчитываю. Скоро «Перигелион» запустит эксперимент в суровых условиях, нужны кандидаты, в том числе врачи. Неплохо было бы, если б мы поработали вместе.
Я даже вздрогнул:
— Но, Джейс, я ведь только что окончил курс… Даже без интернатуры.
— Всему свое время.
— Ты не доверяешь Диане?
Улыбка исчезла.
— Честно — не доверяю. Больше не доверяю. Сейчас, во всяком случае, не доверяю.
— Когда она приедет?
— Обещала завтра до полудня.
— А что ты не хочешь мне говорить?
— Что она своего кавалера притащит.
— Думаешь, это вызовет осложнения?
— Увидим.
Ничто не пребывает…
Утром я понял, что не готов увидеться с нею. Проснулся в плюшевой летней спальне И-Ди на его даче в Беркшире, под лучами пронизывающего кружевные шторы солнца, и подумал: «Хватит херни». Действительно, я устал от фальши личной жизни последних восьми лет, включая мой пылкий роман с Кэндис Бун, которая, будучи вовсе не дурой набитой, видела, когда и в чем я вру. «Ты на этих Лоутонах достаточно зациклен», — сказала она мне однажды и попросила рассказать обо всей семье, не только о Диане.
Никак не мог я утверждать, что все еще в Диану влюблен. Наши отношения этого аспекта вообще не касались, вились вокруг, как виноградная лоза вьется вокруг опорной рейки. Но в лучшие периоды мы достигали полного эмоционального слияния, почти пугающего по степени серьезности и зрелости. Настолько, что мне хотелось убрать маскировку. Пусть даже испугав Диану.
Я часто вел с ней заочные беседы, обычно поздно ночью, под беззвездным небом. Я был достаточно эгоистичен, чтобы ощущать ее отсутствие, но достаточно здраво мыслил, чтобы понимать, что мы никогда не сможем быть вместе. И был готов напрочь забыть о ней.