Спонсоры
Шрифт:
23
Префектура полиции находится в редкостно уродливой бетонной громаде с глубокой воронкой от бомбы. Нет, не находится — находилась: в здание попала натовская баллистическая ракета, и от него сохранился только остов — остальное представляет собой зияющую рану, по которой свободно гуляет ветер. Внутри растут ромашки и всякая зелень, доказывая тем самым, что жизнь всегда берет верх и что природа сильнее всего, а значит — есть надежда…
— Черт! — говорит Ален. — Ничего себе начало для решения проблем
Я возражаю: если радиоактивна эта развалина, то радиоактивен весь Белград, надо подумать и о такой возможности. Он не отвечает, но я чувствую — просто по его лицу читаю, — что беспокоится и побаивается.
Со времен войны многие учреждения перебрались на другие места.
— Второй поворот направо, считая от улицы Бирчанинова, — объясняет киоскер, продающий газеты.
Организация, где должны рассмотреть наше заявление, теперь на третьем этаже другого, тоже мрачного, но по крайней мере не тронутого бомбой здания. Лифт не работает. Поднимаемся по лестнице, какое-то время блуждаем по пустынным коридорам. Атмосфера конца света, народу никого — нам попались только два здоровяка в неряшливо надетых полицейских мундирах, они курили, болтали друг с дружкой и смотрели, как мы проходим, всем своим видом показывая: идите-идите, нам на все наплевать.
— Значит, вот как, Francuzi, бумаги у вас не в порядке? — весело спрашивает мужик лет тридцати, сидящий закинув скрещенные ноги на письменный стол.
Мужик толстоват, но сложен хорошо до неприличия, на нем светло-голубая сорочка с короткими рукавами, у него гладко выбритая голова и проницательные голубые глаза, которыми он смотрит в тревожные наши, пытаясь заглянуть в самые глубины души, чтобы понять, с кем имеет дело.
Подходит его собрат по оружию — еще более здоровенный, чем те двое, нам уже тут встретившиеся. Вид у новоприбывшего экзотический: он с длинными, подвязанными лентой волосами, густой спутанной бородой, в белой майке без рукавов, на руке вытатуирован гербовый щит с головой орла — символ Великой Сербии. Теперь они смеются над нашей просроченной визой вместе.
Ален пытается расставить точки над «i».
— Срок наших виз истекает через три дня. Только через три дня. И все, чего мы хотим, — остаться в Сербии еще на две недели. То есть продлить визы. Вероятно, существует способ это сделать?
Лысый мужик с проницательным взглядом осматривает нас по очереди и разражается гомерическим хохотом, длинноволосый коллега немедленно подхватывает этот хохот.
— Вы в дерьме по уши, Francuzi! Вам надо заполнить кучу документов, огромную кучу, целую гору, конца им нет, этим документам!
И он принимается изобличать сербскую бюрократию — истинно кафкианскую, медлительную, совершенно лишенную логики, более чем абсурдную, при которой никакие хлопоты не имеют смысла, разве что…
— Разве — что? — хватаюсь я за соломинку.
— Да, да, разве — что? — вторит мне Ален.
— Разве что у вас найдется восемьсот евро.
— Ско-о-олько-сколько?! — Я чуть не задохнулась. — Восемьсот евро?!
—
— Вот именно, — поддакивает Конский Хвост.
— Скажи ему, что об этом и речи быть не может, — говорит Ален, вглядываясь в татуировку длинноволосого.
— Об этом и речи быть не может, — перевожу я. — Как бы там ни было, денег у нас нет. — И добавляю: — Нет денег.
— Nema problema, — говорит Стальной Взгляд.
— Как угодно, — пожимает плечами Конский Хвост.
Минута молчания. Потом они, переглянувшись, снова начинают хохотать, и такого хохота мы еще не слышали: он не просто громовой, от него сотрясаются стены, он заполняет собой все пространство.
— Ха-ха-ха! Какие вы странные, Francuzi! Ха-ха-ха! Что вам ни скажешь — всему верите! — сквозь смех прорывается у хозяина кабинета, после чего он внезапно становится серьезным.
— За что еще он на нас нападает? — спрашивает Ален.
— Ни за что, они просто веселятся. Языки чешут. Ну, надеюсь. — Впрочем особой уверенности у меня нет.
— Ни черта не понимаю, что они говорят, — жалуется Ален.
— Тут переводить нечего, — твердо отвечаю я.
— Ха-ха-ха! Здорово я вас провел, Francuzi! Поимел я вас, ребятки, ух как я вас поимел! — умирает со смеху Стальной Взгляд.
И они с бородачом еще какое-то время ржут, глядя на наши растерянные физиономии.
— Какого черта вам тут делать, Francuzi? Зачем вы приехали в Сербию? Нечего тут делать, все отсюда бегут, кроме вас. Ха-ха-ха! Точно! Ой, до чего же вы смешные!
И снова став серьезным — так же внезапно, как в первый раз, — и глядя нам в глаза, продолжает:
— Что касается вашей визы, я вам скажу, как это дело обтяпать. Дружеский совет.
Дальше он произносит нечто невразумительное типа «Врррсак».
— Что вы говорите? — спрашиваю я.
— А? — недоуменно смотрит на него Ален.
— Врррсак! — рычит он. — Врррсак! Вот вам программа, которую надо выполнить в точности, Francuzi. Вы нанимаете «юго», едете на нем до Врсака — это на румынской границе, такая будет приятная прогулочка, — останавливаетесь поесть в харчевне, где заказываете 'cevapci'ci,[69] пьете сливовицу, запиваете чашечкой кофе по-турецки — и снова в путь. Приехав на границу, вы проходите сербскую таможню, выезжаете на территорию Румынии, разворачиваетесь (только не забудьте поставить там штамп в паспорте!) и возвращаетесь в Белград. Вот как все просто! И не надо ломать голову, заполняя анкеты, не нужна вся эта блядская куча бумаг!
— Так все просто? Правда? — удивляюсь я.
— Что он там болтает? — дергает меня Ален.
— Уж поверьте, Francuzi, если я вам это предлагаю — ничего лучше и не придумаешь.
— Точно, — подтверждает бородач.
Стальной Взгляд дает нам понять, что аудиенция окончена. Мы встаем и благодарим. Хозяин кабинета провожает нас до двери, прогоняет «румынскую морду», которой тоже надо продлить визу, и она томится в коридоре, не зная, к кому обратиться, а напоследок говорит:
— Терпеть их не могу, этих поганых румын, пусть идут ко всем чертям! — И, похлопав по спине Алена, добавляет: — Удачи вам, Francuzi!