Спонсоры
Шрифт:
Смотри-ка, он умеет драматизировать ситуацию не хуже Владана…
А Цеца плывет к нам во всем своем блеске, умереть не встать, какие у нее сиськи! Пока Мирослав представляет нас хозяйке дома, Стана решает непременно узнать у той адрес пластического хирурга.
— Привет, Francuzi, — шелестит Цеца своим надтреснутым голоском, стреляя в нас зелеными глазами, — рада познакомиться с вами! — Поворачивается и идет, покачивая крупом, назад.
— Оооо, как мне нррравится ее платье от Верррсаче! — задыхается от восторга Стана. — Смеррртельный номеррр!
Мы с разинутыми ртами, как околдованные, бредем за покачивающимся крупом Цецы к фантастически, оглушительно уродливой черно-золотой кушетке.
Тут мы видим за низким столом греко-римского стиля какого-то типа, нам его представляют: Воевода-2.
— Ооооо, это же пррравая
— Что?! — тут же встревает Ален. — Что она сказала? Какой еще такой Воевода?
И Стана начинает тихонечко нам рассказывать, как Воислав Ш.[74] по прозвищу Воевода четников, заявляет, находясь в камере Шевинингенской тюрьмы, куда его заточил Международный трибунал для бывшей Югославии, что он самый счастливый человек на свете, поскольку его ультранационалистическая радикальная партия победит на выборах и будет заседать в парламенте. Воевода — это тот, по чьему приказу был организован отряд самообороны «Белые орлы», истреблявший во время войны хорватов и мусульман, тот, кто утверждал, что хорватов надо перерезать, причем не ножом, а ржавой чайной ложкой. Воевода-2 пришел ему на смену, а вот эти — остальные, кто за столом, — они преступники, ну конечно, еще несколько инвалидов — кто без руки, кто без ноги, может быть, они бойцы из отряда Аркана, демонстрирующие таким образом поддержку вдове командира, силу убеждений, из-за которых навсегда останутся калеками. Заканчивает Стана свой комментарий модной в Белграде шуткой насчет того, что самое место для будущего правительства Сербии — Гаагский трибунал.
— Мне все это не нравится, — ворчит Ален, — то есть совсем не нравится, просто ужас как.
А Воевода-2 тем временем подходит к нам, окруженный шлюхами в тряпках от Версаче, и хлопает Алена по спине — привет, дескать, Francuzi, ха-ха-ха!
Он от души хохочет, видя Francuzi, мы его забавляем, нас никто здесь не принимает всерьез, в этой кошмарной стране, ха-ха-ха! Военные преступники налегают на кокаин, поданный на резных серебряных блюдах, — делают дорожки и нюхают во все ноздри. Позади нас men in black[75] — бритоголовые качки, в татуировках, с наушниками и с золотыми цепями на бычьих шеях. Пусть только попробует сюда, на нашу миленькую импровизированную танцульку, войти кто чужой или наряд полиции — ему не поздоровится, с оружием тут порядок. Мирослав, Большой Босс, Francuzi и все, кто вокруг, хлещут «Столичную» — сорок градусов. Потом подается закуска: икра, блины, вареная картошка, балтийский лосось, копченая селедка — ммм, как вкусно; набив как следует желудки, мы все наваливаемся на кокаин, потом опять пьем водку по-русски, капая ее в глаза,[76] потом опять — кокаин, пока хрящи в носу не начинают гореть…
Цеца и сейчас почетный председатель нуждающейся в реанимации Партии сербского единства (ПСЕ), основанной ее покойным супругом. Кто-то говорит, что Босния и Герцеговина не в состоянии существовать самостоятельно, что Republika Srpska должна присоединиться к Сербии, равно как и Хорвато-Боснийская Федерация к Хорватии.[77] Кто-то ему отвечает, что наша победа — это победа Воеводы и других отданных под трибунал в Гааге. Еще кто-то воспевает сербских героев — на самом деле генералов-беглецов, экс-военачальников боснийских сербов, обвиняемых международным судом, Радована Караджича и Ратко Младича.[78] Еще кто-то провозглашает тост за «нашего покойного патриота», главаря «Тигров». Между тем Стана, расспросив шлюх с силиконовыми грудями насчет лучшего в Белграде пластического хирурга, узнает адрес некоего Деяна по прозвищу Скульптор-с-золотым-скальпелем, который может высечь тебе, как высекают из мрамора, тело Памелы Андерсон в «Спасателях Малибу».[79] Не упускает она и возможности узнать, где берут такие шмотки от Версаче и прочего «от-кутюра», — оказывается, мешки со шмотками «падают» с грузовиков, идущих из Италии, а потом их распродают в каких-то складских помещениях на белградской окраине. И тут откуда-то появляется оркестр, и Цеца, наша национальная Цеца, на бесконечных металлических шпильках, упакованная в коллекционное эстрадное платье от Версаче, вырастает рядом с ним на импровизированных передвижных (на колесиках) подмостках и поет в микрофон:
Я знаю город под названием Белград,
Я не могу произнести его названья,
Он вечно юн — и ты в нем, юным пребывая,
Клянешь
Ловить уста твои, вкушать их горький мед —
Кто от безумья этого спасет?
А потом и другие песни: «Иди, пока ты молод», «Роковая любовь», ну и еще «Иисус, дай мне сердце льва». Концерт включает в себя ее хиты, это прогон перед ближайшей премьерой на стадионе Маракана, где соберется, по предварительным подсчетам, сто тысяч зрителей. Мгновения чистого турбо-фолка, великие блистательные мгновения…
В два часа ночи мы, обожравшиеся, пьяные в зюзю и нашпигованные кокаином — и как только дошли? — попадаем в просторное подземелье. В тир. И я думаю, что настал наш последний час, ибо, как ни силюсь, не могу вспомнить, что мы там говорили в присутствии Воеводы-2 и других военных преступников. Вспомнить не могу, зато очень хорошо представляю себе заголовок в «Фигаро»:
ДВУХ FRANCUZI В БУНКЕРЕ ЦЕЦЫ ПО ОШИБКЕ ПРИНЯЛИ ЗА МИШЕНИ
Но ничуть не бывало. Мы идем за Цецей к железной двери, один из ее телохранителей набирает секретный код, дверь открывается, и мы оказываемся в обитом красным помещении, где собран полный военный арсенал. Огнестрельное оружие, боеприпасы, приборы ночного видения, тепловизоры, телескопические прицелы, глушители, конечно, «Калашниковы», автоматы, гранаты и даже несколько противотанковых гранатометов китайского производства…
— Ах! Ах!.. — нежно воркуют военные преступники.
Я выбираю полуавтоматический пистолет 22-го калибра, Ален — спецревольвер «шериф-янки» 44-го калибра из гравированной стали и «беретту» ХХ-Treme нового образца: вороненый пистолет с навинченным на него очень впечатляющим ХХ-компенсатором и оптическим прицелом, Цеца — темно-бронзовый кольт М 1911, а военные преступники — «Калашниковых» АК 47 и автоматы Sten на 550 выстрелов в минуту. Воевода-2 дает нам несколько ЦУ по части самосохранения:
— Огнестрельное оружие очень опасно — по нечаянности им можно ранить, в том числе и себя самого, в том числе и смертельно. Огнестрельное оружие — это оружие, оно существует затем, чтобы убивать, истреблять или ранить, неважно, есть для этого основания или нет. Оружие придумано человеком, чтобы удобнее было воевать, — не дрогнув заканчивает он свои наставления.
После этого все занимают свои места в кабинках из плексигласа. Высшая степень сосредоточенности. Нажимаю на зеленую кнопку на черной панельке слева от меня, прямо передо мной появляется бумажная мишень с изображением президента Боснии и Герцеговины Изетбеговича[80] с подписью: «Исламист-фанатик». Мишень едет прямо на меня, и я останавливаю ее на расстоянии пятидесяти метров.
— Целься прямо в голову этой мусульманской собаки, — говорит у меня за спиной охранник-инструктор, а Ален в это время, затаив дыхание, целится в мишень с портретом хорватского президента Туджмана.[81]
Мы стреляем и стреляем, из того и из этого, одиночными выстрелами и очередями, снова и снова. Мы стреляем по мишеням с лицами Изетбеговича, Туджмана, этого подонка Буша, государственного секретаря Мадлен Олбрайт — и даже философа Бернара-Анри Леви.[82] Мы думаем: а он-то что тут делает, ну разве что его антисербская речь вызвала всеобщее негодование в Белграде, с тех пор он заклятый враг сербского народа, его чуть было не линчевали на площади… И БАХХ! БАХХ! БАХХ! В башку этого предателя Джинджича, этого хамелеона, который отрекся от тех, кто помог ему прийти к власти! БАХХ! В сердце Бернара-Анри Леви. ТРАААТАТА-ТАТА! «Калашниковы» трещат в унисон. По этой блядской картонной роже — БАХХ! БАХХ! БАХХ! И ТРАААТАТАТАТА! И Воевода-2, в остервенении стремясь разрушить все, хватается за огнемет, едва не устроив пожар и не спалив всю компанию.
На первом уроке стрельбы мы не подкачали. Из подвала возвращаемся взвинченные, но опустошенные, растерянные, травмированные всем происходившим там и мечтающие об одном: чтобы арсенал в обитой красным комнате не взорвался прямо при нас. Охранники в подвале орудуют огнетушителями, а мы тем временем снова налегаем на кокаин — надо же собраться с духом, мы обещаем друг другу увидеться, пока-пока, Francuzi, говорит Цеца и — как бы между прочим — замечает, что и она могла бы спонсировать «Хеди Ламарр», только надо сначала прочесть сценарий — посмотреть, нет ли там для нее роли, потому что она подумывает пойти в актрисы, а почему бы не пойти?