Спонсоры
Шрифт:
— Платят настоящую зарплату — только за то, что они закрывают лица, да, друзья, да. Господи, вот несчастье — видеть такое в самом центре Европы!
Он качает головой, цокает языком — видно, что бедняга искренне расстроен.
Мобильник вибрирует. На дисплее раз за разом с равномерными паузами высвечивается написанное одними заглавными буквами имя Станы, и я минутку колеблюсь, отвечать или нет, может, пусть лучше оставит сообщение, потом все-таки нажимаю на кнопку с зеленой стрелкой, и голос женщины-на-грани-нервного-срыва вырывается из трубки с такой силой, что мне приходится отвести руку с телефоном от уха — иначе бы барабанная
Оказывается, Стана вернулась на студию «Авала-фильм», продолжила расследование и выяснила, что роль медсестры отдали депутатке парламента, нет, ты представляешь, эта мерзавка получила роль, она получила роль, так я и знала, я чувствовала, чувствовала! Есть, конечно, роль шлюхи, но в режиссерском сценарии, который она нарыла, пробравшись в пустой кабинет, если я правильно поняла, остались роли только для массовки, для говеных статистов. Но ведь их обычно набирают на месте, да и потом, стоит ли пуп надрывать ради роли шлюхи? Раскошеливаться на авиабилет и лететь в Черногорию посмотреть, чем там пахнет?
— А знаешь, я думаю, что можно рррасширррить ррроль шлюхи! — нежданно-негаданно восклицает она.
— Правда?.. — Надо же мне что-то ответить…
— Да-да, конечно, это вполне возможно!
Роль шлюхи, оказывается, может стать двигателем интриги, придать сценарию новое измерение. Она даже всерьез подумывает об этой роли как о главной. Нет, она точно помешалась на этом, всерьез помешалась, она не отступит. Она напирает на то, что Ангелина обещала ей большую роль и сама режиссерша отдала ей роль шлюхи, а что эти факты не подтверждаются руководством — подумаешь! Мелкие подробности она отбрасывает.
— Конечно, конечно, почему бы и нет? Может быть, ради этого стоит постараться. Значит, ты летишь с нами в Черногорию?
— Не знаю, — вздыхает она. — Мне надо подумать: Снежана пррредложила поехать в кррруиз, в Грррецию, с пррреступными бизнесменами. Прррямо не знаю, что и делать…
Как бы там ни было, ей удалось спереть на студии «Авала-фильм» листок с графиком съемок.
— Снимать шлюху они собиррраются только черррез две недели, но я рррассчитываю на вас, Frrrancuzi, вы же будете там, на месте, вы ведь скажете мне, если даты съемок изменятся.
— Хорошо-хорошо. — Мне не терпится свернуть разговор.
Но прежде чем отключиться, я приглашаю ее на незабываемую вечеринку, которую пообещали нам устроить сегодня Большой Босс и Мирослав. Чудесно, она приедет к нам прямо сейчас, о’кей? Целую-целую, пока-пока!
25
Ровно в девять вечера Мирославов «майбах» причалил к воротам дома на Бирчанинова, и Francuzi, которым стало все равно, что их ждет впереди, в сопровождении Станы-я-хочу-большую-ррроль под неодобрительными взглядами вышедших в это самое время из Центра очистки культуры от загрязнений Зорки и Димитрия разместились в отделанном крокодиловой кожей и орехом салоне. Вот-вот из двухлитровой бутыли, покоящейся в ведерке со льдом, окруженном хрустальными бокалами, вылетит пробка и…
Jivili! Jivili! Чин-чин! Мы пьем и пьем — за «Хеди Ламарр» и «Милену», за французского солдата и сербскую шлюху из черногорского фильма, за роль шлюхи, которая выйдет как минимум на первый план и которую Стана пытается сыграть прямо здесь, перед нами: nema problema, я умею быть шлюхой, когда надо. Она теребит свои грудки, грудки для этой роли маловаты, надо, чтобы
Потом «майбах» торжественно скользит по ночи к холмам — вот и еще один совершенно изолированный район, Дединье, — и приближается к странной, похожей на бункер постройке из бетона, нет, правда, настоящий бункер! Мать твою, говорит Ален, просто не верится, парня, который тут живет, стерегут посерьезнее, чем государственный банк: здесь суперсистема видеонаблюдения и куча приборов, можно подумать, что он на военном положении. «Майбах» тем временем проезжает под неусыпным и строгим оком видеокамеры наблюдения через первые ворота (закаленной стали XXL) и оказывается в шлюзе, где — безопасности хозяина ради — мы проходим фейс-контроль перед еще одной видеокамерой, после чего раздается щелчок, раздвигаются новые бронированные ворота, и мы попадаем на подземную автостоянку, битком набитую машинами, причем стоимость каждой как минимум миллиона полтора баксов.
— Ну, бля-я-я! — не унимается Ален. — Скажи, ты способна мне хотя бы намекнуть, где мы находимся?
Когда мы в третий раз называем свои имена перед энной уже видеокамерой наблюдения, укрепленной перед лифтом, нас наконец доставляют на второй этаж, надо понимать к человеческому жилью, доставляют мгновенно, но жилье неописуемо — настолько оно все сверкает. Стена с позолоченными лепными украшениями, потолок — дымчатые зеркала, пол из каррарского мрамора, все вокруг, включая ковры, — от Версаче.
— Ух ты! — вырывается у Алена.
На кушетке с черно-золотыми подушками раскинулась красотка, тоже вся от Версаче, вся целиком — с головы до ног. На красотке бело-золотое длинное декольтированное платье, до предела секси, ой, сдохнуть мне на этом месте, это же Цеца! Это Цеца. Это она поет турбо-фолк, это она — муза болельщиков футбольного клуба «Црвена Звезда», это ее сербский народ почитает, как Богоматерь, и падает перед ней ниц всякий раз, как Цеца появляется на публике, и дотрагивается до нее кончиками пальцев, надеясь на чудо, и все потому, что она — верная подруга главаря «Тигров», рьяного защитника Великой Сербии, истинного патриота, ушедшего от нас слишком рано, — точнее, убитого так и неизвестно кем, когда спонсоры сводили счеты друг с другом.
— Черт, — сердится Ален, — мне это не нравится, мне это совсем не нравится, у меня еще когда в башке зажегся сигнал тревоги, и теперь он уже мигает по всему организму.
Он вытягивает трубочкой губы: ууууу — мимикой обозначая ему одному слышную сирен.
Нам со Станой, не привыкшим к такой роскоши, тоже неуютно, мы тоже чувствуем себя не в своей тарелке. Тихо-тихо… ох, влипли мы, во что-то серьезное влипли… это уж слишком!
— Ничего себе приключеньице, так ведь и сам в Гаагy попадешь, — шепчет Ален. — Представь себе, что «они» ее ищут, намереваясь судить как сообщницу в геноциде, а тут ведь достаточно разок попасть к ней в дом, чтобы сгнить в тюрьме или, хуже того, сразу оказаться в могиле!