Старовер
Шрифт:
– Думаешь, староверы нам помогут? – обеспокоенно спросил Алексей.
– А чего им остаётся? Либо мы, либо христопродавцы кранопузые, – резонно заметил Николай. – Тем паче, отец мой со староверами свои отношения имеет. Он им добротные заготовки для зимней обуви поставляет. Такие в домашних условиях не сварганишь.
Рано утром особым распоряжением Верховного правителя на станциях Калачинская, Татарская и Чаны были реквизированы все имеющиеся подводы и лошади. Отряду Вишневского удалось раздобыть двадцать подвод. Днём в них перегрузили золото из одного из эшелонов, несмотря на недоумение чешского командования, а на следующий
Колчак цепким взором наблюдал из окна своего купе за формированием обоза. Когда тот, наконец, тронулся, а затем исчез из вида, адмирал перекрестился. Рядом с ним стоял председатель совета министров Пепеляев. Чиновник выказал удивление:
– Ваше высокопревосходительство, вы, словно предчувствуете что-то недоброе?!
Колчак немного помолчал, а затем печально сказал:
– Мы проиграли эту битву. Красные, увы, сейчас сильнее нас. Но я до последнего вздоха буду делать то, что должно. Придёт время и это золото поможет возродить Россию. На юге, слава Богу, ещё сражается Деникин! А в Забайкалье – генерал Семёнов! Но я опасаюсь, что эсеры поднимут мятеж в Иркутске…
Пепеляев покинул салон-вагон Верховного правителя в полном смятении, не подозревая, что слова адмирала по поводу мятежа окажутся пророческими. Он понимал, что адмирал только что предрёк гибель Белого движения в Сибири. Однако Пепеляев в душе надеялся на силу генерала Семёнова, который изничтожил в Даурии не только большевиков, но и эсеров.
Адмирал вышел из вагона подышать свежим морозным воздухом. Он окинул взором йоркширских часовых и подумал:
«Ежели что случиться – генерал Нокс первым отзовёт моих преторианцев во Владивосток…»
Зима 1919 года. Село Спасское
Золотой обоз миновал по льду Омь и стороной обошёл город Каинск. До Тартаса примерно оставались сутки пути. Обоз передвигался до тех пор, пока окончательно не стемнело. Вишневский приказал офицерам сомкнуть сани «вагенбургом» [59] , выставить часовых и разжечь костры, чтобы согреться и приготовить ужин.
…Николай ловко помешивал гречневую кашу в котелке. Предчувствие свидания с женой, сыном и родными, с которыми он не виделся шесть лет, придавало силы. Денщик говорил не замолкая. Поначалу Вишневский слушал его в пол-уха, затем рассказы Николая захватили капитана и отвлекли от тягостных мыслей о матушке, Ирине Аристовой, семье генерала Каппеля, Верховном правителе и судьбе России. Денщик увлечённо рассказывал о жене, сыне, родителях. Наконец добрался и до сестры.
59
Вагенбург – лагерь, окружённый сомкнутыми между собой повозками. Это обеспечивало защиту от внезапного нападения неприятеля, диких зверей и сильного ветра.
– А вы знаете, ваш благородь, какая у меня красавица сестра! Кристиной зовут! Такую ладную бабу по всему Спасскому не сыщешь! Вся в мать! А уж матушка моя первой девкой на селе была. Перед Первой мировой сеструха замуж вышла. Его тоже Алексеем звали… Погиб на фронте, похоронку получили… Племянник мой уже без отца родился. Вот уж шесть лет исполнилось мальцу! Глебом звать. А сеструха-то моя ещё молодая… Ей бы мужа справного…
Так Николай посвятил
Когда обоз подъезжал к Спасскому, Алексею казалось, что он знает семью Хлюстовских давным-давно…
Капитан приказал остановить обоз не доезжая до Спасского. Сам же в сопровождении Николая Хлюстовского, штабс-ротмистра Вячеслава Пахомова и ещё трёх офицеров, на двух санях отправился в село.
День давно перевалил за полдень, когда Вишневский и его люди достигли дома Хлюстовских. Соседи с любопытством разглядывали сани и колчаковских офицеров в молочного цвета коротких дублёнках из овчины добротного английского производства и таких же шапках.
Ворота дома были закрыты. Николай сошёл с саней и резко дёрнул калитку. Она отворилась…
– Заходим, ваш благородь! – скомандовал денщик. Вишневский выпрыгнул из саней, отдал приказ офицерам дожидаться.
Алексей и Николай вошли в горницу – на полу сидели десятилетний Иван, рядом с ним – Глеб. Мальчики играли в деревянных солдатиков. При виде военных Иван поднялся…
– Дяди, а вы кого ищите? – спросил он.
Николай сразу понял: перед ним – его сын. Последний раз он его видел шесть лет назад.
– Ваня! Ваня! – бросился к мальчику отец. – Я ж твой тятька!
Мальчик недоверчиво посмотрел на бородатого мужчину.
– Не-е… – протянул он. – Тятька без бороды был. Я помню…
Николай не выдержал, обнял сына и чуть не задушил в объятиях. Глебка с интересом поглядывал на гостей, не переставая играть в солдатиков.
– Ваня, а мамка-то где?
– Мамка с бабкой Златой и тёткой Кристиной ушли гостевать к куме. А деда на заднем дворе… – доложил Ваня.
– А ты, Глебка? – обратился Николай к племяннику. Мальчик кивнул. Николай не разу не видел своего племянника, ибо был призвал на фронт в 1914 году, когда тот ещё пребывал в материнской утробе.
Николай обратил внимание, что мальчик, как две капли воды похож на Кристину. Он погладил племянника по голове и поцеловал в макушку.
Алексей остался в горнице, а Николай бросился на задний двор к отцу. Тот проводил время в утеплённом сарае, пытаясь починить старый садово-огородный инвентарь. Николай был удивлён, застав отца за этим занятием. Ибо Станислав всегда уделял время торговой лавке и мастерской по пошиву обуви. Садом, огородом и наделом земли занимались батраки. Старший Хлюстовский хорошо платил за работу и те никогда не жаловались. Однако времена изменились: обувь раскупалась плохо, батраков пришлось рассчитать. Из мужиков в доме оставался только Станислав, и все заботы легли на его уже немолодые плечи.
– Батя! – воскликнул Николай, увидев поседевшего и постаревшего отца. – Это я – Николай!
Станислав оторвался от дела и подслеповатыми глазами вперился в гостя.
– Николаша! Сын! – обрадовался он и распахнул объятия.
После долгих излияний Николай признался, что прибыл в Спасское с колчаковским обозом. Правда, умолчал о его содержимом.
– Надобно спрятать до лучших времён.
Станислав почесал за ухом.
– Это можно устроить… К староверам надо отправляться, они на болота проведут. Туда ни один красный не проберётся. А большой обоз-то?