Стажёр
Шрифт:
Столы в забегаловке квадратные, за столами народ сидит разный, пьёт разное из чашек, кружек и стаканов. На тарелках у них лежит всякое, и они это всякое едят.
У меня в животе заурчало. Только сейчас понял, как проголодался. От того чая с баранками, что нам в пафосном особняке предложили, остались только воспоминания.
Подошёл я к стойке, а тётка в переднике мне ласково так:
— Что кушать будете, господин? Есть уха горячая, с расстегаями. Поросёнок с кашей, кулебяка, пирожки ассорти — с начинками разными, каша
Я аж слюной захлебнулся. Говорю:
— Уху давайте, если горячая. Пирожков давайте… — тут я задумался, а есть ли у них картошка. — Пирожков с мясом.
— Есть с требухой хорошие, только испекли.
— Давайте!
— Пить что будете? — спросила женщина. Пригнулась ко мне, и мягко так посоветовала: — Водочки не предлагаю, господин студент. Похоже, вы уже накушались.
И громче добавила:
— Чаю подать вам? У нас чай хороший. От лучших поставщиков.
Я кивнул. В животе урчало всё громче.
Потом я ел. Не заметил, как тарелки опустели. И с ухой и с пирожками. Чай мне дали в чайнике, так я чашку за чашкой весь чайник и уговорил.
Может, потому и не заметил, как народ за столиками на меня смотрит. Недобро так.
Я чашку на стол поставил, выдохнул. Уфф-ф, как я хотел есть.
Осмотрелся.
После чая или пирожков, но стало мне гораздо легче, и в глазах прояснилось. Смотрю — за соседним столиком сидят трое, и все на меня уставились. Недобро так. Все бритые налысо, лысые лбы от пота блестят. Все в одинаковых куртках, чёрных, застёгнутых наглухо, только пуговицы почему-то цветные. А уши у всех троих длинные, острые и торчат вверх, как у летучих мышей. У них и кожа бледно-зелёная, словно брюхо у лягушки. Похожее ухо я сегодня утром уже видел. У фотографа на поляне.
Повернулся я в другую сторону — а там ещё двое. Те совсем чудные. Головы большие, надбровные дуги массивные, и глаза из-под бровей жёлтым поблёскивают. У этих уши круглые, но сплющенные, к черепушке плотно прижатые. И кожа какая-то желтоватая. Плечищи широкие, шире моих раза в два. И глаза кошачьи. У всех.
Нет, наверное это всё-таки бред.
— Счёт, пожалуйста! — я пошарил в кармане и вытащил смятую бумажку, что мне начальник дал от своих щедрот.
Тут ко мне парнишка молоденький подскочил, в фартуке и с полотенцем через плечо.
Я бумажку развернул и ему протягиваю. Он на бумажку глазами поморгал, взял её двумя пальцами и говорит:
— Это много, господин студент. Нет ли помельче у вас?
— Нет.
Мальчонка к тётке за стойкой отбежал. Вижу — она тоже бумажку мою покрутила, и давай на свет рассматривать.
— Богатый дядя, — вдруг сказал один из ушастых. Голос у него оказался какой-то хриплый и резкий, будто кто ржавым ножом по тарелке провёл.
— Богатый, — согласился его дружок. — Красненькую достал. Толстый человечек. При деньгах.
Смотрю, тётка из-за стойки выбралась, к моему столику подошла, выложила передо
— Ступайте домой, господин студент. Место здесь недоброе, время к ночи. Неровен час, случится чего.
Взял я бумажку синюю, мелочь сгрёб в ладонь. Вдруг чувствую — за пазухой, во внутреннем кармане, зашевелилось что-то. Зашуршало, зацарапалось. Котёнок вылез наружу, сонными глазами посмотрел вокруг и мяукнул. А я и забыл про него совсем.
Вытащил я его, на стол поставил и спросил:
— Возьмёте котёнка? Может, нужен кому?
Наверное, я опять сказал что-то не то.
Тётка аж отшатнулась. Лицо, только что доброе, холодным стало. Зато те, ушастые и мордатые, оживились.
Поднялись со своих мест, обступили меня. Один мне на плечо ладонь положил, к стулу прижал. Ладонь тяжёлая, как чугунная.
— Так, та-а-ак, — другой ко мне наклонился. — Кошками торгуешь? Сам не жрёшь, другим продаёшь?
— Разбогател, красненькими швыряется… — гнусаво добавил ещё один.
Краем глаза вижу, блеснуло сбоку — нож. А тот ушастик, что ко мне наклонился, котёнка цапнул, зубы оскалил:
— Мы их сырьём жрём, с кишками, человечек! Показать?
И пасть разинул. Котёнок запищал. А нож блеснул и в бок мне метнулся.
Тут началось…
Первому ушастому, что котёнка цапнул, я левой в морду двинул. Хорошо так, от души. При этом развернулся, правой нож отбил. Сам со стула упал, перекатился. Нож отлетел на пол, только пальтишко мне на боку наискосок вспороть успели.
Тут они толпой на меня налетели, как собаки на приблудившуюся дворнягу. Я на полу крутанулся, одного под пятку подбил, другого пнул как следует. Они повалились, я подпрыгнул, да скакнул к стене, где полка с чайниками. Чайник ухватил и первому, кто сунулся, зарядил по физиономии.
Слышу, мальчонка-официант у двери верещит, будто режут его. На помощь зовёт, только не поймёшь, кому — мне или этим. Заметил ещё краем глаза, что тётка откуда-то из-под прилавка дубинку вытащила, вроде бейсбольной биты. И к нам двинулась.
Но мне было не до тётки — на ногах ещё трое оставалось. Да ещё подбитые рядом кружат, — шатаются, но боевой дух не потеряли.
Зажали меня в угол, хотел отскочить, да на удар нарвался. Вроде вскользь по скуле прошло, но поплыл я. Это от мордатого желтокожего прилетело — кулаки у них и правда как гири.
Успел увидеть, как тётка надвинулась, дубинкой взмахнула… И темнота.
Глава 4
Просыпаться утром по будильнику — неприятно. Просыпаться за пять минут до будильника — неприятно вдвойне. Снилось мне, будто сижу я на лекции, а рядом со мной секретарша нашего декана. И нежно так мне в ухо шепчет: "Вы отчислены, Воронков… За злостные прогулы, пьянство и нарушение обещаний…"