Стигма
Шрифт:
– Она не в себе, Мирея, – в утешение сказал Парсон, и его слова лишь подтвердили мои подозрения.
Кошмар, который я переживала каждую ночь, вернулся и окрасил все вокруг черной паникой, а в следующий момент я представила, как она опрокидывает телефон, рвет на себе одежду, отшвыривает стул. Я представила ее лицо, искаженное неверием, мукой отверженности и оставленности – всем, что отравляло ее разум.
Я представляла ее такой, какой могли представить ее только мои страхи, какой боялась увидеть ее моя любовь, – призраком, в котором не было ничего от мамы.
Шатаясь, я встала с кресла.
Пытаясь найти способ отвлечься от эмоций, сотрясавших мою душу, я подошла к окну и посмотрела наружу. Взгляд упал на низкую стену, которая тянулась вдоль здания. Она была низкая, изящная, почти декоративная. С другой стороны, зачем ей быть высокой и толстой, ведь здесь никого не запирали и не удерживали силой. Людей сюда приводили добрая воля и желание получить помощь. От этой мысли мне сделалось еще грустнее.
Я не обернулась, когда услышала приближающиеся шаги Парсона.
В знак поддержки он приобнял меня за плечи, а когда я повернулась, то увидела, что он что-то держит в руке.
Стаканчик с водой.
Я мотнула головой, но, видя, что он по-прежнему протягивает стаканчик, сдалась.
Прохладная влага потекла в горло. От воды напряжение в животе чуть ослабло, да и в голове чуть-чуть прояснилось.
– Вы хотите вообще запретить ей звонки, – пробормотала я обреченным тоном, не ожидая от доктора ни подтверждения, ни опровержения моих слов.
Теперь я поняла, почему меня сюда позвали. Они хотели ослабить связывающую нас нить. Ту самую, за которую я цеплялась, которую я защищала, изолируясь от мира, которой много раз зашивала себе глаза и рот, потому что отказывалась видеть и признавать правду.
Они хотели увеличить разрыв между нами, чтобы попытаться скорректировать наши болезненные отношения.
– Лишь на какое-то время. Ей нужно сосредоточиться на терапии, а нам нужна полная концентрация в условиях отсутствия внешних раздражителей, вызывающих болезненные реакции. – Парсон по-прежнему стоял рядом со мной. Наверное, он привык к подобным разговорам с родственниками, которых приходилось успокаивать и убеждать в полезности того или иного метода. – Я знаю, что это трудно, – тихо сказал он, – но надо продолжать осторожно двигаться вперед. Токсикологическая картина не столь тревожная, однако ситуация все равно непростая. И ты знаешь почему. – Он посмотрел на меня сверху вниз и, хотя я надеялась, что больше не услышу этих слов, сказал: – Она не хочет здесь находиться.
Я отвела взгляд, не в силах больше спокойно смотреть на доктора Парсона.
Теперь я поняла, почему чувствовала себя такой подавленной, когда вошла в здание центра. Это состояние было связано с тем, что я сделала.
Я внутренне съеживалась от страха перед пережитым, потому что, когда все время живешь в боли, обратиться к кому-либо за спасением – значит совершить грех, который нужно искупить.
«Карлион-центр» был красивым и солидным учреждением, где работали отличные специалисты. И я вошла в его широко распахнутые двери в надежде на спасение для нас обеих.
Но я всегда
– Все может стать еще хуже, – прошептала я, погружаясь в свои страхи, – когда она узнает, что вы хотите сделать, она…
– …взбунтуется, да, – признал доктор, озвучив мои страхи и показав, что уже взвесил их на своих весах. Он бросил спокойный взгляд в окно, показывая себя хозяином этой гипотетической ситуации. – Понимаешь, в моменты, когда на пациента действуют внешние стимулы и он не знает, как на них реагировать, страх берет верх. И тогда перед пациентом возникают две альтернативы: бежать или нападать.
– И как вы планируете этому помешать?
Парсон наклонил голову вбок.
– Помешать этому, Мирея?
– Да, – ответила я, еле сдерживая раздражение из-за недоумения в его тоне. – Вы ведь не хотите этого допустить.
Некая величавость была в его позе, в том, как он стоял и смотрел на меня, оценивая мои слова и обдумывая, чем на них возразить.
Затем он достал из кармана и протянул визитку центра. Я взяла ее, не понимая смысла его жеста. Доктор Парсон заложил руки за спину и повернулся ко мне спиной.
– Что там написано?
– У меня уже есть такая, – ответила я, даже не взглянув на карточку.
– Знаю. Ответь на мой вопрос.
Я догадалась, что таким способом доктор собирался подвести меня к какой-то мысли, поэтому вздохнула и посмотрела на визитку.
– «Реабилитационный центр “Карлион Хэтт”».
– Именно! Реабилитационный, – согласился он, – не детоксикационный.
Он смотрел через окно на внутренний двор, где гуляли несколько пациентов – ходили по мощеным дорожкам, сидели на скамейках в окружении ярких клумб. На них были удобные и теплые темно-серые комбинезоны и плотные шерстяные накидки с отверстиями для рук, которые согревали и защищали от холода. Солнце целовало их бледные лица, и они свободно передвигались по двору без сопровождения медсестер. Еще одно подтверждение действия принципа свободы и доверия, на котором зиждился «Карлион-центр»: ни намека на какое-либо принуждение или ограничения.
– Детоксикация – это очищение организма от вещества. Мы этим не ограничиваемся. Здесь, в «Карлион-центре», мы обеспечиваем реабилитацию пациента, помогаем ему развить навыки, необходимые для общения с внешним миром. Некоторые программы предназначены именно для этого, – продолжил доктор Парсон, почувствовав мое замешательство. – Мы предлагаем таким пациентам, как твоя мама, возможность получить новый опыт отношений с чувствительными и отзывчивыми взрослыми людьми. Мы учим их справляться с негативными эмоциями. И помогаем им адекватно реагировать на поведение других, особенно своих детей.
Мне не верилось, я не понимала, как это возможно. Больше не опасаться оставлять ее одну. Больше не бояться непроницаемости ее глаз. Больше не жить в страхе перед тем, что произойдет, если я надолго уйду, потому что связывающая нас нить была петлей, которая душила нас обеих.
Я просто хотела иметь возможность смотреть на нее и снова видеть перед собой свою маму.
Не неузнаваемое лицо, не призрака, скрывающегося в свете ее глаз и готового в любой момент снова забрать ее у меня.