Стигма
Шрифт:
Доктор Парсон внушал мне одновременно страх и спокойствие.
– Надеюсь, я не испугал тебя, пригласив на встречу. Знаю, это для тебя неожиданно, но сразу скажу, что наша встреча абсолютно в порядке вещей. Такова политика центра. Мы заинтересованы в эффективности лечения, в достижении наилучшего результата.
– А она… как она?
Вырвавшиеся слова обожгли губы. Я словно со стороны услышала, как слабо и жалко звучал мой голос. Я старалась сохранять спокойствие под добродушным взглядом Парсона, но тревога терзала сердце, руки поневоле сцепились в замок: я боялась
– Курс продолжается, – просто ответил он, – сейчас ее ведет доктор Лок, специалист по групповой терапии.
Его ответ звучал слишком общо, но тем не менее искренне. Я плохо знала этого человека, но душа Парсона казалась мне такой же чистой и прозрачной, как здание, в котором он царствовал.
– Я… – Я сглотнула, слова были стеклянными осколками, застрявшими в горле. – Я могу ее увидеть?
Доктор некоторое время смотрел на меня недоуменно, будто удивился вопросу, ведь я и без него знала ответ.
– Нет.
Я почувствовала, как все мое нутро наполняется чем-то дрожащим и горячим. От жгучего отчаяния стало больно. А может, от облегчения?
– Именно об этом я и хотел с тобой поговорить.
Парсон медленно прошел к столу и сел в свое кожаное кресло. Оно скрипнуло, словно под тяжестью решения, о котором он собирался мне сообщить. Еще невысказанное, оно повисло в воздухе, готовое материализоваться в словах.
Какое-то время он сидел, собираясь с мыслями, опустив глаза на раскрытую синюю папку с бумагами.
Я проследила за его взглядом. Интересно, не мамина ли это медицинская карта?
– Некоторые исследования показали, что участие членов семьи в процессе лечения приводит к значительным улучшениям самочувствия пациента, – начал он. – Поэтому клиники нередко включают в свои программы метод семейной терапии. Но ты должна знать, что мы не пойдем этим путем.
Сердцебиение ускорилось. Я застыла, пригвожденная к креслу не только его словами, но и проницательным твердым взглядом.
– Для злоупотребляющих психоактивными веществами характерны особые отношения с самим веществом, – продолжил он, посчитав уместным объяснить мне причины такого неприятного, но, несомненно, хорошо продуманного решения. – Эти отношения приобретают черты межличностных.
– Меж… личностных?
– Да. Субъект устанавливает с веществом отношения, похожие на отношения с близким человеком. Он любит вещество, ищет его, испытывает его влияние на себя глубоко интимным, личным образом.
Я с трудом понимала, о чем говорил доктор, но решила не перебивать и не загромождать его объяснения своими вопросами. Я молчала, охваченная путаными чувствами.
Наверное, доктор Парсон заметил мое замешательство, потому что его взгляд смягчился.
– Ты помнишь, о чем мы договорились на первой встрече?
Ломая пальцы, я опустила голову.
– Что ей нельзя будет мне звонить несколько дней.
– Ты помнишь почему?
– Чтобы… – Я знала ответ, но слова меня подводили. Я старалась не позволять эмоциям сбивать мне дыхание, овладевать мной. Мой разум и моя душа были готовы к разговору на эту тему, оставалось только убедить сердце не сопротивляться. –
– Точно. Это первый этап, через который проходят поступившие к нам пациенты. И это самый болезненный период, когда у субъекта остро проявляются состояния тревоги, депрессии и он испытывает нестерпимое желание принять вещество. Через неделю, когда большинство абстинентных симптомов ослабевает, мы разрешаем первый телефонный звонок.
Он посмотрел мне в глаза и догадался, что я вспомнила первый мамин звонок и свое волнение. Однако еще лучше я помнила страх, судорогу в животе, сдавленное дыхание и то, как покрытая синяками и ссадинами любовь заставляла сжиматься мое сердце.
– Но процесс детоксикации еще не завершился, – твердо продолжил доктор Парсон, – именно на этом этапе пациент обычно испытывает упадок сил и эмоциональную боль, сопровождаемые перепадами настроения и агрессивностью.
– Не понимаю, что вы пытаетесь мне сказать, – прошептала я.
– Зависимость – форма рабства, Мирея. – Парсон помрачнел, видимо, при мысли об этой печальной стороне своего врачебного опыта. – Вещество держит человека в кабале. Что бы ты ни думала, ситуация у твоей мамы не слишком серьезная. Но… именно отношения, которые вас связывают, являются одним из ключевых моментов диагноза.
Я смотрела на него испуганными глазами. Что?
– Когда человек, злоупотребляющий психоактивными веществами, является родителем, в вашем случае матерью, отношения с психоактивными веществами аналогичны отношениям с ребенком. Ты следишь за моей мыслью? – спросил он осторожным тоном, опасаясь, что я чего-то не пойму. – Возникающая амбивалентность, то есть двойственное отношение, приводит не только к пренебрежению, но и к гиперпривязанности. Родитель не испытывает чувства оставленности, а развивает симбиотическую связь с ребенком, воспринимая его как единственно возможный объект любви. Судя по тому, что ты мне рассказала, вы жили вместе.
Я кивнула, не в силах говорить.
Правда, которую он мне открывал, правда, которую я пыталась скрыть даже от самой себя, застилала мой разум, пока не захлестнула меня, как прилив.
Где-то на самом краю сознания снова промелькнула тень мысли, которую я всегда гнала от себя, потому что боялась понять ее страшный смысл.
– Даже если человек не употребляет психоактивные вещества, на него продолжают влиять определенные когнитивные процессы. Проще говоря, он продолжает испытывать болезненные эмоции, реагируя на обстоятельства и людей, с которыми взаимодействует.
– Что-то случилось, – прошептала я едва слышно.
Парсон замолчал.
Это был не вопрос. И не сомнение. В моих словах звучала уверенность.
Я ощутила ее еще в тот вечер два дня назад, я почувствовала ее, как чувствуешь ушиб, пульсирующий под одеждой, как боишься раската грома, увидев в небе молнию.
Я допустила не просто промах. Пропущенные телефонные звонки не были пустяком. Они были оскорблением, которое разъярило призрака.
– Все из-за того, что я не ответила на ее звонки.