Стигматы
Шрифт:
— И я должен просто забыть, что он сделал с Рено? Как я смогу обрести счастье, зная, что этот человек еще жив?
— Ты будешь счастлив, потому что ты счастлив. Ты будешь счастлив, потому что просто забудешь о нем, зная, что он больше не сможет причинить тебе вреда. Если память делает тебя несчастным, то счастье — это забвение. Вот о чем я тебя прошу. Забудь, ради нас.
— Я могу отказаться от своего титула и земель, но не могу отказаться от кодекса, по которому живу. Я не могу отказаться от своей чести. Ты знаешь, кто
Она долго молчала. Он слышал, как жир со свечи шипит на холодном камне подоконника.
— Вы однажды сказали мне, что когда я возлагала руки на людей, это давало им надежду. Вы сказали, дело не только в исцелении, что это показывало им, что Бог их не покинул. Вы сказали, что то, что я делала, очень важно.
— Да, и я до сих пор в это верю.
— Но я отказалась от этого дара; я сделала это ради вас, потому что так сильно вас хотела. Но какой ценой, сеньор, не только для меня, но и для всех тех, кто приходил ко мне в поисках надежды. Выбрав вас, я выбрала против них. Я отвернулась от Бернарта, от отца Марти и всех, подобных им.
— Выбор был не в этом.
— Разве? С нашей первой ночи вместе мои руки и ноги перестали кровоточить. Что это значит?
— Я не знаю, что это значит. Никто не знает.
— А что, если я скажу, что это и есть Божья сделка? Что я могу помогать другим, но взамен должна страдать. Я отказалась от дара не из-за боли в руках, а потому что не хотела отказываться от вас. Что вы на это скажете?
— Так будет лучше, — сказал он, давясь словами. Она закрыла глаза.
— Вы в это по-настоящему не верите, и я тоже. — Филипп поцеловал ее в щеку.
— Мой отец отомстил, — сказала она. — Но знаете, если бы священник, убивший мою мать, в этот самый миг ел жареного фазана у теплого огня, и все сокровища мира лежали бы у его ног, я бы сказала: да, пусть пьет лучшие вина и носит тончайшие шелка. Все, что ему угодно, лишь бы ко мне вернулся мой отец. Какой толк в мести, если ты теряешь все, что любишь?
— Я отказался от всего, что делало меня рыцарем. Если я откажусь еще и от своей чести, боюсь, ничего не останется.
— Если ничего не останется, тогда начни сначала, стань тем, кем никогда не был.
— Я рыцарь. Я не умею быть кем-то другим. Это единственный путь. Ты никогда не найдешь покоя в мире, в котором я живу.
— Тогда я должна проститься с вами и пожелать удачи, сеньор. Знайте, что я буду любить вас до последнего вздоха и надеяться, что вы никогда не пожалеете о том, что собираетесь сделать.
Она отвернулась к стене. Филипп помедлил, затем повернулся и вышел, тихо прикрыв за собой дверь кельи.
*
На булыжниках лежал ледяной налет, и холод был таким глубоким, что было больно дышать. Он навьючил мула. Бернадетта смотрела, как он затягивает ремни.
— Что вы планируете делать? — спросила она.
— Я направлюсь в Кабаре.
— Так вы планируете отомстить?
— Как мне указала Фабриция, в одиночку я этого сделать не смогу.
— Откуда вы знаете, что они не зарежут вас на месте?
Филипп полез в свою тунику и достал знамя Тренкавелей.
— Я покажу им это. Кроме того, там будут солдаты из Монтайе, которые меня помнят.
— Она говорит, что не хочет, чтобы вы уходили.
— Но как вы и сказали мне, сестра, если я возьму ее с собой, она никогда не найдет покоя. Я — человек войны. Она попросила бы меня отказаться от мести человеку, который пытал моего оруженосца, а зная это, и я бы никогда не нашел покоя. Вы правы, ничего не поделаешь.
— Да, я считаю, что ей лучше остаться здесь. Мир — не место для такой души, как ее.
Он взял поводья осла. Аббатиса преградила ему путь.
— Не возвращайтесь в Монтайе, ради вашей же души. Насилие никогда не принесет вам покоя.
— Вы прячетесь здесь от мира. Легче быть милосердной, когда мир не с тобой.
— Неужели вы не сложите меч и не предадитесь молитвам?
— Молитвы не защитят ни вас, ни меня от тех, кто хочет нас уничтожить. Когда мы склоняем головы, их просто легче отрубить.
— И если вы будете жить так, как живет ваш враг, однажды вы не сможете отличить его от себя.
— Спасибо за вашу доброту. Это правда, я не согласен со многим, что вы говорите, но хотел бы быть больше похожим на вас. Позаботьтесь о ней ради меня. — Он прошел мимо нее, но задержался у двери конюшни. — Как вы думаете… эти раны, что были у нее на руках и ногах… вы их видели?
— Конечно. Они были постоянным испытанием для нее, когда она была послушницей, и несколько раз я видела их без повязок.
— И что вы думали? Они были настоящими — или она одержима каким-то безумием?
Бернадетта вздохнула.
— Я искренне верю, что Фабриция — добрая душа, настолько чистая от греха, насколько это возможно для смертной женщины. Но я не могу в это поверить, Филипп, как бы мне ни хотелось. Она не такая, как вы или я, но это не делает ее святой.
Филипп кивнул и повел мула через клуатр к открытым воротам.
CIX
«Посмотри на этот сброд», — подумал Мартин Наваррский. Когда-то они были добрыми воинами. Теперь похожи на бродяг. Крозатс отобрали у них доспехи и оружие в Монтайе, и на следующий день половина людей разбежалась, направившись в низины или обратно в Каталонию.
Незадолго до того они напали в лесу на патруль крестоносцев — шестерых хорошо вооруженных воинов, — сами имея из оружия лишь дубины да голые руки. То был акт отчаяния, и в тот день полегло большинство из его оставшихся людей. Но они победили. Забрали оружие крестоносцев и съели их лошадей.