Стигматы

Фалконер Колин

«Терпение, Филипп».

Наконец он высвободил и другую руку, и кольчуга упала к его ногам. Он сразу почувствовал себя намного легче и намного холоднее. Теперь ему нужно было двигаться быстро, иначе он скоро замерзнет насмерть.

Опираясь на скалу, он зацепил носком за ремень меча, поднял его сапогом до колена, а затем схватил одной рукой. Он перекинул меч и ремень через плечо.

Лезть было невысоко, но ледяная скала и дрожь в конечностях делали это труднее. Он потянулся вверх, нашел выступ и подтянулся.

Мир начал вращаться. «Не годится». Он снова опустился на уступ.

— Фабриция!

Ответа не было. Неужели она мертва?

Он пополз вдоль уступа в поисках другого выступа. Он просунул пальцы в трещину в скале, выгреб снег и приготовился к еще одному усилию. Он уперся сапогом в скалу и потянул. Пальцы его левой руки нащупали еще одну трещину.

Он подтянулся вверх, увидел верхушки деревьев и струйку дыма выше по долине. Но тут он почувствовал, как его пальцы соскальзывают, и закричал, когда голень треснула о камень. «Кости Господни!»

Он сейчас упадет.

CV

«Что мне делать?» — молился Симон, стоя на коленях. «Я больше не могу полагаться на то, во что когда-то верил. Все, что было твердым, растаяло».

Он услышал крики сверху, цокот копыт по булыжникам, когда отряд всадников въехал в цитадель. Он предположил, что это наконец вернулся Жиль. Он собрался с духом.

Он услышал, как тот сбегает по каменным ступеням, и обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как барон врывается в крипту, стряхивая талый снег на каменные плиты, его розовые глаза пылали. У него был вид человека после секса или после убийства.

— Снова на коленях, священник? Осторожнее, протрешь их до дыр.

— Вы уехали очень внезапно ночью, сеньор. Мы все гадали, что случилось.

— У меня были важные дела.

— Ваш отъезд вызвал большое беспокойство.

— Полагаю, у вас он вызвал больше беспокойства, чем у других. — Жиль потянул носом воздух. — Здесь все еще воняет тем монахом. Впрочем, вы, церковники, и при жизни воняете не меньше. Поэтому вы жжете столько ладана? — Он опустился на одно колено. — Отец, прими мою исповедь.

— Вы оскорбляете меня, а затем просите об отпущении грехов?

— Это твоя работа. Просто делай ее.

— У меня нет епитрахили. — «Выиграй время, — подумал Симон. — Узнай, что случилось ночью». — Мне придется за ней сходить.

Но Жиль снова вскочил, положив руку на грудь Симона, чтобы не дать ему уйти.

— Тебе не понадобится твоя епитрахиль, отец, это не та исповедь. Мне не нужно твое отпущение, ибо я уверен, что совершил нечто, что Бог от всей души одобрил бы. Сам Папа говорит, что убийство еретиков — не грех, так в чем же мне исповедоваться? Но я все равно расскажу тебе, что я сделал. Ты священник, и тебе понравится это услышать.

— Я слушаю, сеньор.

— Я обвиняю себя

в убийстве Филиппа де Верси. Не своей рукой, пойми, но я отдал приказ. Я был во всех отношениях милостив, ибо конец был быстрее, чем он заслуживал.

— Убийство другого христианина — грех, и на небесах, и на земле.

— Он не был христианином, хотя и притворялся им.

— Он был командиром крестоносцев, посланных нам епископом Тулузским!

— Он был предателем епископа и Бога. Я застал его, когда он помогал еретичке бежать. Разве так поступает христианский рыцарь?

— У вас есть доказательства его ереси? Потому что если нет, вы будете прокляты перед Богом и перед королем Франции. Филипп де Верси еще не был отлучен от церкви, так что вы не имели права на такое!

— Ваш монах не зацикливался на таких юридических тонкостях в Сен-Ибаре. Он сказал мне убить там всех и позволить Богу решать, кто еретик, а кто верен. Помнишь? Но я полагаю, ты слишком поспешил с суждениями. Позволь мне рассказать, что еще я сделал, тогда, возможно, ты будешь более убежден.

Он толкнул Симона к алтарю.

— Женщина Беренжер. Ты видел шрамы на ее руках? Говорят, что время от времени у нее там были дыры, как у Христа после распятия. Ты веришь в эти истории, отец?

— Я не знаю, во что я верю.

— Говорят даже, что она творила чудеса, что могла исцелять больных. Ты и в это веришь?

— Некоторые говорили, что она может творить чудеса. Она всегда это отрицала.

Взгляд Жиля упал на свечи, чадящие черным дымом на алтаре, воск шипел, догорая.

— О чем ты молился?

— Молитвы человека — дело его совести.

— Дай угадаю. Не молился ли ты за свою собственную душу? Я знаю, что ты сделал, священник! Я знаю, что ты пошел в тюрьму и подкупил моего стражника, я знаю, что ты освободил пленницу отца Ортиса и что ты сговорился с Филиппом де Верси, чтобы это сделать. Я знаю, что ты приготовил для него двух лошадей для побега. Я не знаю только, почему.

Симон молчал. Значит, он убил Филиппа; но что он сделал с Фабрицией?

— Что ты за священник? Я с самого начала о тебе думал. Что-то в тебе меня беспокоит, но я не могу понять, что именно. Расскажешь мне?

— Что вы сделали с девушкой Беренжер?

— А, она! Ты видел, что ее отец сделал с монахом? Это было дело Дьявола, если я когда-либо его видел. Человека могут отправить в ад за самоповреждение, но представь, что будет с человеком, который при этом убивает другого. Да еще и священника! Каково наказание за это, как думаешь? Есть ли место хуже ада, с еще более суровыми пытками, для такого человека?

— Что вы с ней сделали?

— А что христианский рыцарь должен делать с колдуньей, порождением такого человека? Она должна заплатить за грехи отца, вы не находите?