Стигматы

Фалконер Колин

Она поспешила к воротам, отодвинула затвор и выглянула наружу.

— Что там? — спросила привратница, на бегу хватаясь рукой за подол своего облачения.

— Там что-то есть. Открывай!

Привратница — сестра Мария — прильнула глазом к решетке.

— Но мы не знаем, кто это или что это. Это может быть опасно.

— Открывай ворота! — повторила Бернадетта.

Снег намело в сугроб, по колено. Бернадетте пришлось перелезать через него. Теперь она видела, что незнакомец — мужчина, и что он что-то несет; и судя по тому, как он шатался под своей ношей, он не

доберется до ворот.

На всякий случай сестра Мария вернулась за своей палкой. Она высоко ценила молитву и розгу.

*

Когда мужчина увидел бегущую к нему Бернадетту, он упал на колени.

Он нес кого-то, увидела она, молодую женщину. В его бороде был лед, и ни на одном из них не было плащей; они были одеты лишь в свои туники. Руки женщины были в крови, а лицо синим. Она была явно мертва.

— Помогите ей, — сказал мужчина.

Привратница поспешила присоединиться к своей аббатисе. Она с тревогой увидела, что у мужчины за спиной висит меч, и приняла его за разбойника. Она ударила его палкой по затылку, и он рухнул в снег.

— Сестра Мария, что вы делаете?

Мертвая женщина пошевелилась. Она открыла глаза, протянула окровавленную руку и коснулась лица мужчины.

— Спасибо, сеньор, — прошептала она.

— Зови остальных! — велела Бернадетта привратнице. — Быстро! Готовьте горячие ванны и разжигайте огонь. И выбрось эту палку! — Она наклонилась, чтобы обнять женщину. И с ужасом поняла, что знает ее.

— Фабриция, — сказала она.

CVII

Они нагрели камни у огня и положили ей в постель; и хотя сами монахини даже в самую лютую зиму спали лишь под тонкими шерстяными одеялами, они укрыли ее единственной медвежьей шкурой, что у них была, и всеми запасными коврами, какие нашлись, пытаясь ее согреть. Лазаретчица сделала припарку для ее рук.

А затем они молились за нее.

Что до мужчины, он сказал лишь, что его зовут Филипп и что свои раны он считает пустяковыми. И все же два дня он не мог встать с постели, не падая. Его тошнило при каждом движении.

— У вас серьезный удар по голове, — сказала ему лазаретчица. — Шишка размером с куриное яйцо. — Руки его были сильно изранены, и она осторожно удалила обломки ногтей. Он терпел это без жалоб.

Она также обнаружила багровый синяк в центре его груди. Он сказал, что в него попала стрела и что кольчуга, теперь выброшенная, спасла ему жизнь. Узнав, что девушка жива и о ней заботятся, он впал в глубокое оцепенение.

На стене кельи, куда его поместили, висело распятие. На следующее утро лазаретчица доложила, что ночью он сорвал его.

Когда он снова обрел равновесие, то направился к постели Фабриции. Она походила на труп, разве что была подперта подушками. Увидев его, она протянула к нему свою израненную руку, поцеловала его в лоб и снова закрыла глаза.

*

Аббатиса дежурила у постели вместе с Филиппом. Дрова в огне были сырыми, и в комнате было так холодно, что у него ломило зубы. Комнату освещали свечи. Порыв снега хлестнул по ставням.

— Кто вы, сеньор? — спросила его Бернадетта. — Вы рыцарь, это

очевидно по вашей осанке, и говор у вас северный. Но вы не крозат?

— Вы правы, у меня есть замок и земли на севере, но теперь они под интердиктом Церкви. Так что я уеду, как только смогу. Если кто-то найдет меня здесь, это доставит вам много хлопот.

— Зимой у нас не бывает посетителей, так что не беспокойтесь на этот счет. О нас забывают до весны. Но почему вы отлучены от церкви, сеньор?

— За то же, что совершаете и вы; за помощь еретичке.

— Эта девушка не еретичка.

— Ее мать приняла катарский обряд, а отец убил священника.

Аббатиса на мгновение замерла, чтобы прийти в себя после этой новости. Она перекрестилась.

— Она поправится, как вы думаете? — спросил он ее.

— Лазаретчица говорит, что раны на ее руках воспалились. Это очень странно.

— Странно?

— Когда она была у нас, у нее все время были язвы на руках и ногах, но раны тогда не гноились. Она также очень сильно пострадала от переохлаждения. И она — кожа да кости, бедняжка.

— Но она будет жить?

— Если на то будет воля Божья.

«А я знаю, каким непостоянным Он может быть», — подумал Филипп.

— Хуже всего то насилие, что было совершено над ее духом. Я боюсь, что даже если ее руки заживут, шрам останется, глубоко внутри. Думаю, ей понадобится время, долгое время после того, как раны затянутся, чтобы оправиться от пыток, которым ее подвергли. Ей понадобятся доброта, терпение и Божья благодать. Где она найдет такие дары там, в миру?

— Я о ней позабочусь.

— Не думаю, что это было бы мудро. При всем уважении, сеньор, вы — человек войны. Какой покой она когда-либо найдет с вами?

— Что вы хотите сказать?

— Я думаю, ей следует остаться здесь, с нами. Мир — не место для такой нежной души, как ее. Здесь она может найти истинное убежище. Конечно, это лишь мнение бедной монахини, проведшей всю свою жизнь в монастыре.

Филипп протянул руку и легко коснулся лба Фабриции, пригладив выбившийся локон.

— Я люблю эту женщину.

— Вам не нужно меня в этом убеждать. Вы спасли ей жизнь. Но мы можем проявить свою преданность не только обладанием, но и жертвой. В конце концов, можно сорвать цветок и засушить его между страницами книги, но тогда он перестанет быть цветком. И если вы отлучены от Церкви, куда вы пойдете, чтобы быть в безопасности, не говоря уже о Фабриции? Отпустите ее, сеньор. Ваша жизнь — не та, что ей нужна.

«Она права, — подумал Филипп. — Мир, в котором я живу, — не место для нее. Я вернулся за ней, как и обещал, но удерживать ее ради своих эгоистичных желаний было бы неправильно».

Он опустил голову.

— Я так хотел, чтобы она стала моей женой.

— Она дочь каменщика, склонная к таинственным ранам и видениям. Вы — человек войны. Как такое могло бы случиться?

Филипп кивнул.

— Я не могу уехать, пока не буду знать, что она снова здорова.

— Вы можете оставаться, пока погода не наладится. Мы дадим вам осла и немного еды. Куда вы отправитесь?