Стигматы

Фалконер Колин

«Вот видишь? — подумала Фабриция. — Выбор всегда был один. Я не знаю, почему меня избрали для этого, но когда Бог указывает на тебя пальцем, нельзя забиться в угол и спрятаться. Может, он и умер на кресте, а может, и нет; я знаю лишь, что он послал даму в синем, чтобы выделить меня, и теперь все, что я могу, — это пытаться это вынести».

XXIV

Все те, кто ходил в дом Понса слушать проповедь Гильема Виталя, теперь толпились в маленькой церкви за воротами, чтобы присутствовать на мессе, вместе со всеми теми, кто

не ходил. В воскресенье все были христианами. Некоторые из них, как говорил ее отец, ловили рыбу с обоих берегов: они кланялись Севершенным и просили их благословения, но исповедовались и священнику — на тот случай, если будет Страшный суд и Иисус действительно вытащит их заплесневелые кости из могилы, чтобы они ответили за себя.

Дождь шел третий день подряд, и вольноотпущенники с бедняками толпились в церкви, дрожа в своих тонких шерстяных плащах и деревянных башмаках. Смрад от тел и мокрой шерсти был невыносим. Туман ладана лишь усугублял положение, создавая приторный церковный дух, от которого у Фабриции болела голова и резало глаза.

Отец Марти бубнил неразборчивую латынь. Никто не обращал на него особого внимания. Какие-то тачечники в задних рядах привели с собой собак, а жена мельника сплетничала с соседкой, словно они были на рынке. Молодые парни из деревни входили и выходили, заигрывая с дочерьми Понса и отпуская шуточки между собой.

Элионора перекрестилась, когда отец Марти поднял гостию.

— Вот мой лоб, вот мой подбородок, вот мое ухо, а вот другое. — Ее соседка хихикнула. Ансельм свирепо посмотрел на обеих.

Причастившись телом Христовым, они пропели благодарственную молитву, а затем потянулись из церкви, спасаясь в промозглое утро. Дул ветер, и вода потоками неслась по канавам в переулках, превращая их в липкую грязь, что тянула за сапоги и срывала их с ног, если не быть осторожным. У ворот в канаве лежал утонувший ворон. Дурной знак.

Они присоединились к остальным жителям деревни в рваной процессии, бредущей вверх по холму. Они натянули капюшоны на лица, чтобы укрыться от холода.

За ними брела женщина. Это была Менгарда, последняя любовница отца Марти. По выражению ее лица Фабриция поняла, что та пришла не с добром. Она была угрюмым созданием с опухшими, перезрелыми губами. «Ходит вверх ногами», — услышала она однажды, как мать сказала отцу, думая, что она не слышит. Она никогда никому не улыбалась, лишь смотрела из-под насупленных бровей, словно все о ней говорили. Что, в общем-то, так и было. В деревне любили поговорить, а последняя любовница отца Марти была темой для разговора ничуть не хуже любой другой.

— Es vertat? — сказала она, поравнявшись с ними. — Это правда?

— Что правда? — прорычал Ансельм.

— Отец Марти говорит, вы исцелили ему ногу.

Ансельм остановился и уставился на нее, затем на Фабрицию.

— Что это? — спросил он Элионору.

Та пожала плечами.

— Я ничего об этом не знаю.

— Он сказал, она положила руку ему на бедро, — сказала Менгарда. — Там была язва, она была там несколько месяцев, с каждым днем становилась все больше. А на следующее утро исчезла.

Фабриция

гадала, верить ли ей. Не очередной ли это слух отца Марти, пущенный, чтобы ее погубить? А как же их уговор? «Наш маленький секрет?» Неужели это правда, неужели у нее есть какая-то особая магия? Нет, это наверняка просто какая-то игра, которую он все еще вел с ней.

Фабриция посмотрела на Ансельма и Элионору.

— Простите.

— За что именно ты просишь прощения? Правда ли то, что она говорит? — спросил Ансельм.

Она не знала, как ответить. Она не рассказала им о его визите, потому что не хотела, чтобы отец ввязался в конфликт с Марти, чтобы их из-за нее выгнали из еще одного города. И потом, что было рассказывать?

— Я ничего не делала, — сказала она.

— А он говорит другое, — прокаркала Менгарда. — Он всем другое рассказывает! — Это было сказано со злобой, и так и было задумано. Неужели Менгарда так его ревновала, неужели она и вправду думала, что Фабриция положила бы руку на бедро этого дьявола по собственному желанию?

Менгарда повернулась и побежала обратно вниз по холму, по грязи. Ансельм натянул капюшон на лицо. «Другой мужчина, — подумала она, — другой отец, избил бы ее до синяков. Она снова его опозорила. Только Иисус творил чудеса, а не дочь каменотеса».

Приблизился еще один житель деревни. Это был Бернарт. Он упал перед ней на колени. Бедный простак, он и вправду поверил в то, что ему наговорили, будто она вернула его к жизни.

— Пожалуйста, не надо, — пробормотала она, но он ее не услышал, а если бы и услышал, было уже поздно.

— Благослови вас Бог, — сказал он и положил к ее ногам двух освежеванных кроликов и трех жаворонков.

— Что это? — спросил Ансельм. — Нам не нужна ничья милостыня.

— Это моя благодарность вашей дочери за то, что она вернула меня к жизни, — сказал Бернарт и тоже поспешил прочь; теперь за ним не гнались мальчишки, не дразнили за кривую спину или хромоту. Он был их чудом, и они почитали его как святыню.

Элионора подняла корзину и побрела вверх по холму. Фабриция и Ансельм последовали за ней. Элионора не проронила ни слова, пока они не дошли до своего дома, и там лишь сказала:

— Покормишь свинью? — И вошла внутрь. Обычно они кормили свинью вместе. Но теперь Фабриция была изгнанницей, так что ей лучше было привыкать делать все одной.

XXV

Еще одно мерзкое утро: ложная весна, что стояла несколько недель назад, сменилась проливным дождем. Тучи спустились с гор, и целыми днями не было видно ни неба вверху, ни долины внизу.

Дождь лил так, будто наступал конец света, и многолюдные улочки Сен-Ибара превратились в бурую грязевую кашу. Свинья жалко жалась под навесом, а с крыши замка ручьями стекала дождевая вода. Мостарда не отходил от огня.

Фабриция услышала, как Ансельм спустился по лестнице из сольера, надел сапоги и тяжелый кожаный плащ, чтобы укрыться от худшего дождя. Он распахнул дверь, и она ждала хлопка, когда он закроет ее за собой, потому что в такие сырые утра дерево разбухало, и закрыть ее было трудно.