Стигматы
Шрифт:
— Ты в порядке? — спросил отец Ортис.
— Я в порядке.
— Тогда присоединишься ко мне в песне? — Он поднял крест над их головами, как раз когда над горой взошло солнце. Оно коснулось самого кончика, и тот вспыхнул золотом. Он запел: — Veni Sancte Spiritus…
У ворот раздался взрыв пламени, затем еще один. Они закончили гимн. Диего переминался с ноги на ногу под тяжестью позолоченного креста.
— Они что-то долго проходят через ворота, — сказал он.
Симон услышал паническое ржание лошади.
— Споем гимн еще раз, брат Симон?
Они спели Veni Sancte Spiritus еще дважды. Когда солнце поднялось выше, в небо взметнулись два густых столба черного дыма.
— То, что вы им сказали, — пробормотал Симон. — Про черную кошку.
— Что с того?
— Я прожил здесь, в южных землях, всю свою жизнь. Никогда не слышал о таком.
— У меня надежные сведения.
— Эти Совершенные заблуждаются во многом, это правда. Но я не верю, что кто-то из них мог бы так поступить с кошкой.
— Неужели это так важно для вас в данный момент, брат Симон?
— Я верю, что Бог сделал нас хранителями великой истины. Нам не нужно приукрашивать ее ложью.
Один из пехотинцев Жиля сбежал с холма, его кожаная куртка дымилась. Он сорвал ее с себя, воя от боли. За ним последовал другой. Вскоре их были десятки, спотыкающихся, истекающих кровью, проклинающих.
Теперь появились шевалье, вся маленькая армия Жиля в беспорядочном отступлении.
— Что случилось? — крикнул отец Ортис.
Один из солдат подошел. Он потерял шлем и держался за руку, бесполезно висевшую вдоль тела. Кровь непрерывно капала с его пальцев.
— На стенах были не только люди Тренкавеля! Вся деревня нас ждала. Грязные дьяволопоклонники!
Последним вернулся сам Жиль. Он был похож на ежа, его кольчуга ощетинилась стрелами. Симон слышал, что убить рыцаря трудно, даже в ближнем бою, так как его доспехи в основном непробиваемы. Умирали всегда только пехотинцы, потому что у них для защиты был лишь кусок кожи или щит. Теперь он мог убедиться, что все, что ему говорили, было правдой.
Может, поэтому такие, как Жиль, так любили войну.
Нормандец снял шлем и швырнул его в грязь. Его мальчишеское лицо раскраснелось от пота, тонкие белые волосы прилипли к черепу. Еще больше стрел торчало в доспехах его дестрие, хотя одна пробила их, у плеча, и темная кровь струилась по его передней ноге. Он дрожал и кружился от боли и возбуждения.
— Что случилось, мой сеньор? — крикнул отец Ортис.
— Горожане сражаются вместе с солдатами. У них были заготовлены цепи через улицу, чтобы сбить наших лошадей, и даже бюргеры с крыш швыряли в нас камни. Потом они подожгли две телеги с сеном и столкнули их вниз по улице. Я потерял двух своих рыцарей и Бог знает сколько людей!
— Я же говорил ему, что мы к этому не готовы, — сказал Симон отцу Ортису.
— Вы сказали, что мы сражаемся только с солдатами! — крикнул
Он с силой вонзил свой меч в землю, острием вниз.
— Этому не бывать! — сказал он, указывая на них обоих, словно они были виноваты в его поражении. — Они пожалеют о том дне, когда выступили против Жиля де Суассона!
XLIII
Еще один долгий день в пути. Казалось, весь мир направлялся в Лион. Был сезон паломничества, и они миновали тысячи из них, все на пути в южные земли. «Священные войны хороши для дела», — так, по крайней мере, говорили трактирщики.
Они шли в одиночку или группами, распевая гимны, следуя за монахами и священниками, и несли знамена. Шли все: нищие, менестрели, освобожденные крепостные, студенты. Лишь изредка Филипп и его люди встречали других всадников: барона или епископа, или воловью повозку, везущую лес или свинец для церковной крыши. Тем не менее, продвигаться было трудно, ибо через каждую лигу стадо овец или скота замедляло их продвижение и пачкало дорогу.
Однажды поздним вечером, недалеко от Лиона, они остановились на отдых. Оруженосцы расседлали лошадей, охлаждая их шкуры ивовыми листьями, смоченными в реке. Тело Филиппа онемело от усталости после недели тяжелой езды и натерто тяжелой кольчугой. Он снял тяжелую латную рукавицу, чтобы вытереть пот и грязь с глаз. Рено помог ему снять дорожные доспехи; он застонал от облегчения, стряхнув их с себя, затем последовал за другими шевалье к воде, чтобы зачерпнуть пригоршнями прохладной воды и полить голову и шею, пил, пока живот не натянулся до предела.
Как только лошади были напоены, они разбили лагерь; их палатки, тяжелые повозки с поклажей и костры для приготовления пищи растянулись на сто шагов вдоль берега. Ночь наступила быстро. Филипп приказал Рено выставить часовых, затем завернулся в свой дорожный плащ и попытался уснуть, слушая треск сухих веток в костре, тихий говор людей, собравшихся вокруг него. Соленая свинина, которую они ели на ужин, вызвала жажду и беспокойство. «Прошу, Боже, позволь мне успеть. Не дай моему мальчику умереть». В лесу закричала сипуха. В такие безлунные ночи бродили оборотни и гоблины. Он коснулся креста на шее для защиты.
«Не дай моему маленькому мальчику умереть».
*
Он проснулся от того, что Рено грубо тряс его за плечо.
— Сеньор, с вашего позволения, проснитесь.
Инстинкт солдата: он мгновенно проснулся.
— В чем дело?
Двое его воинов стояли там с пылающими факелами, между ними — маленький мальчик. Они держали его за руки, с некоторым трудом, ибо он извивался, брыкался и пытался их пнуть. Одному из мужчин это надоело, и он ударил его рукоятью меча. Глаза мальчика закатились, и он опустился на колени.