Стигматы
Шрифт:
Конюхи вывели каштанового араба Филиппа, пегую кобылу для Рено, а затем несколько коренастых лошадок, навьюченных их скромным багажом.
Появился Рено, плащ наброшен на короткую кольчугу, шлем под мышкой.
— Где госпожа Жизель? — спросил он.
— Она не выходит из своей спальни.
— Вы попрощались?
— Она швырнула мне в голову ночной горшок, когда я увернулся за дверью. Если это можно назвать прощанием, то да, мы расстались.
Звенели ножны и доспехи; блеск копья поймал первые лучи солнца. Отправляясь на войну или на охоту, Филиппа всегда волновал звон
— Почему ты так угрюм, Рено?
— Сеньор, я считаю это серьезнейшей ошибкой. Но я последую за вами куда угодно.
— Очень хорошо, тогда в путь. Чем скорее мы отправимся, тем скорее найдем эту даму чудес.
XXXVI
Аббатство Монмерси
в Монтань-Нуар, Страна Ок
Мертвый ребенок, сунутый ей в лицо, маленький и серый. Иссохшая рука. Молодая женщина с вывалившимся языком, на руках двух дюжих парней, возможно, ее сыновей; другой мужчина, покрытый язвами. «Помоги мне, помоги мне». Целый мир в нужде.
Мужчина с дикими глазами прижал ее к стене.
— Моя жена умерла. Ты сказала, что исцелишь ее!
Толпа хлынула вперед.
— Ты сказала, что исцелишь ее!
Сестра Бернадетта посохом оттеснила их.
— Возвращайся внутрь! — крикнула она Фабриции.
— Но я им нужна, — сказала та.
— Возвращайся внутрь!
Привратница, сестра Мария, втащила ее за ворота. Сестра Бернадетта последовала за ней, и они вместе с привратницей захлопнули ворота и заперли их на засов.
Бернадетта прислонилась к стене, чтобы отдышаться. В суматохе она потеряла свой головной убор, и ее волосы, темно-каштановые, но прорезанные седыми прядями, спутались на лице. Она поправила убор и разгладила свою рясу.
— Грубиян, — пробормотала она.
— Я никогда не говорила, что могу кого-то исцелить, — сказала Фабриция. — Я никогда никому ничего не обещала.
— Не обращай на него внимания.
— Я подожду здесь немного; они не уйдут, пока я не возложу на них руки.
Бернадетта взяла ее за руку.
— Нет, Фабриция, сегодня ты туда не выйдешь. Пусть ждут. Даже больные должны научиться вести себя прилично. — Заместительница настоятельницы была высокой, худой женщиной с мягким голосом и твердой решимостью.
— Они тебя не обидели? — спросила ее сестра Мария.
Фабриция покачала головой, нет.
Она последовала за сестрой Бернадеттой обратно в трапезную, делая два шага на каждый ее один. Они прошли мимо фруктового сада, где сливовые и грушевые деревья гнулись под тяжестью плодов, а две сестры пытались отпугнуть птиц длинными граблями. Мухи неистовствовали над падалицей в высокой траве, воздух гудел от них.
В Сен-Ибаре скоро наступит канун летнего солнцестояния. Ее мать будет собирать полынь, бузину, шалфей и горькую полынь, чтобы сплести из них гирлянды и развесить по всему дому для аромата или для изгнания темных духов. Прошлогодние гирлянды она бросит в большой костер за стенами. Там соберется вся деревня. Кроме нее.
И все же, если эта жизнь и не была тем, чего она хотела, по крайней мере, это была та, которую она выбрала.
*
Она вернулась к своей работе на кухне, мыла полы, помогала другим сестрам скоблить котлы. Некоторые из них улыбались и кивали, словно она была настоятельницей. От других она получала лишь мрачные взгляды. «Наконец-то. Решила к нам присоединиться, значит? Раскусили твою игру, да?»
Маленький медный колокольчик, висевший на стропилах в молельне, созвал их на утреннюю мессу и собрание капитула. Фабриция, благодарная за отдых, бросила котел, который скоблила, обратно в корыто. Она присоединилась к другим сестрам, направлявшимся через клуатр в часовню.
Статуя Богоматери в синем одеянии взирала на них из ниши высоко в южной стене.
Когда началась служба, Фабриция произносила слова литании, но ее внимание было сосредоточено на собственных сокровенных мольбах. Закрыв глаза, она видела мертвого ребенка, которого утром сунули ей в лицо у ворот. Она полагала, что ей пора бы привыкнуть к таким ужасам, она насмотрелась их с того дня, как так неосторожно прикоснулась к Бернарту у ворот Сен-Ибара.
«Прошу, Госпожа моя, прекрати это. Возложи это бремя на кого-нибудь более достойного, на святого, на монаха, привыкшего к размышлениям, к самоотверженной жизни».
Внезапно во рту появился странный привкус, словно она наелась мела. Она услышала жужжание, знакомый пчелиный рой, сопровождавший ее безумие, и Мария сошла со своего пьедестала, как в тот первый раз в Сен-Этьене. Каменные плиты задвигались под коленями Фабриции, и она тихо ахнула, подумав, что часовня вот-вот рухнет. На коже выступил сальный пот, и к горлу подступила тошнота. Она оперлась о деревянный аналой.
Она уставилась вверх, на свод. Демон в черной рясе боролся там с ангелом. В пылу борьбы демон оступился, и они вместе рухнули на пол часовни. Голова демона раскололась о каменные плиты, как одна из спелых слив в саду. Его голова склонилась к ней; она различила аккуратную бородку, тронутую сединой. У него была тонзура монаха. «Я иду за тобой», — сказал он, а затем крылья ангела сомкнулись над ним, и он умер.
Фабриция вскочила и закричала.
Видение исчезло. Она едва не потеряла равновесие, протянула руку, чтобы не упасть. Бернадетта была рядом и подхватила ее. Она лишь смутно осознавала крики других послушниц в хоре и холодный взгляд ризничего, прежде чем потеряла сознание.
*
Она лежала на своем тюфяке в келье, сестра Бернадетта склонилась над ней.
— Фабриция, — прошептала она. Она попыталась сесть, но Бернадетта осторожно уложила ее обратно на постель. — Тебе нужно отдохнуть.
— Вы видели, как упал ангел?
— Какой ангел, Фабриция?
Тут она вспомнила: просто сон.
— Какой ангел? — повторила Бернадетта.
Фабриция закрыла глаза. Бернадетта оставила ее отдыхать.
Тогда и началась боль за глазами. Вскоре даже движение головой стало пыткой. Половина мира исчезла; она видела лишь одну сторону двери, одну сторону крошечного окна, одну сторону своего собственного тела. Когда такое случалось, единственным лекарством от боли было лежать в своей келье с закрытыми ставнями.