Стигматы
Шрифт:
— Конечно, это война против нас! — крикнул Ансельм. — Посмотрите, что они сделали в Безье, в Каркассоне!
— А почему бы нам не предложить им еретиков в обмен на мир? — сказал Бело. — Посмотрим, что они на это ответят.
Ансельм бросился на него, и Наваррскому пришлось встать между ними. Раймон вскочил на ноги.
— Господа!
— Здесь нет еретиков! — кричал Ансельм. — Есть только мы, альбигойцы, и захватчики! Как ты можешь говорить такую мерзость! Катары были нашими соседями всю нашу жизнь, и какой вред они нам причинили? И ты их предашь?
— Ты так говоришь
— Предательства не будет, — сказал Раймон. — Либо мы все спасемся, либо никто.
Донжон содрогнулся, когда еще один камень с грохотом ударил в стену. Кто-то где-то закричал.
— Если эта стена рухнет, мы погибли, — сказал Наваррский.
— А что насчет барона де Верси? — спросил Ансельм. — Есть новости?
Раймон покачал головой.
— Он мертв, — сказал Бело. — Или, если он и прорвался через ряды крестоносцев, в чем я сильно сомневаюсь, то сейчас он уже в Бургундии, пирует за своим столом и считает себя самым удачливым человеком на свете.
— Мы должны вести переговоры, — повторил Наваррский.
— Хорошо, — сказал им Раймон. — Треть гарнизона мертва от болезней или в бою. Еще треть больна лихорадкой. Мы зарезали всех животных, и у нас заканчивается свежее мясо. Выбор у нас невелик. Послушаем, что скажут крозатс.
*
Солнце стояло так высоко, что било прямо в лицо Фабриции через высокое окно; свет, словно гвозди, впивался в глаза. Мать звала ее вставать с постели и помогать с утренним костром.
По крайней мере, голос был как у матери, но на ней был черный капюшон, так что это не могла быть она. Пейре был тут же, рядом. «Не забудь крест», — сказал кто-то. Это был отец Марти. У него был раздвоенный хвост, как у Дьявола.
«Она умирает», — сказал кто-то другой.
Ей дали воды, а потом она пошла в лес собирать травы. Там был луг с маргаритками, но люди все время мешали ей, давая чинить для них всякое: руку, печень, ногу. Она пыталась пробиться сквозь них.
Волк показал ей глубокую рану на шее от удара мечом и попросил положить туда руки. Но когда она протянула их, волк превратился в солдата и попытался ее задушить. Она открыла глаза, чтобы убежать от него. Пылинки, каждая размером с камень, плавали вокруг нее, и когда они опускались, пол дрожал.
Она так устала. Ей нужно было спать. Филипп держал ее за руку. У него в груди торчала стрела.
— Когда ты вернешься? — спросила она.
— Я никогда не вернусь, — ответил он.
— Фабриция, — сказал Ансельм. Она почувствовала, как он гладит ее по лицу. — Ты была очень больна, — сказал он.
— Ты здесь?
— Я здесь.
— Ты — сон?
— Не сон, — сказал он. Она ждала, что он превратится в дьявола, или змею, или шипы, но он не превращался. Она снова уснула.
Когда она проснулась, то увидела, как тень отделилась от одного из тел, лежащих рядом с ней. Она присоединилась к другим, собравшимся в углу. Они чесали в затылках и гадали, куда идти. Кто-то вынес их тела, и они последовали за ними. Ей хотелось пойти с ними, но плоть была слишком тяжелой и не пускала ее.
Отец ее сказал:
— Она вся
Когда она снова очнулась, ей показалось, будто она лежит в чем-то жирном, все было мокрым и вонючим. Она попросила воды, и человек в черной рясе дал ей чашку и сказал:
— Выглядите гораздо лучше. — Она была голодна. Она потянулась к кресту на шее и вспомнила, что его нет.
— Филипп, — сказала она.
LXXXVII
Симон выехал из лагеря вместе с отцом Ортисом. Де Монфор стоял у своего шатра, уперев руки в бока, и смотрел им вслед. Жиль даже не потрудился встать с постели. Он плохо спал. Симон часто слышал, как тот стонет и что-то кричит по ночам. «У него беспокойные сны», — сказал ему отец Ортис. «Если бы комендант Монтайе знал, в каком состоянии наш союз!» — подумал Симон.
Среди руин бурга все еще лежали трупы после атаки в первый день осады, многие — уже обугленные скелеты. Другие, после недавнего штурма, раздулись и посинели, их внутренности были разбросаны по полуострову падальщиками. Стервятники смотрели на него с презрением.
Защитники Монтайе выстроились на стенах и барбакане, наблюдая за их приближением. Штандарты Тренкавелей развевались на ветру над почерневшим от копоти надвратным домом. Главные ворота со скрипом отворились.
Трое всадников выехали под золотисто-черным знаменем Тренкавелей. Неужели это их предводитель? Он выглядел таким молодым.
Они остановились в дюжине шагов от них. Всадник во главе — совсем еще мальчик, по сути, — поднял руку. Симон заметил, что у него один глаз голубой, а другой зеленый. Удивительно.
— Я Раймон Перелла, — сказал он. — Я сенешаль Монтайе.
— Я отец Диего Ортис. Это отец Симон Жорда.
— Почему де Монфор не здесь?
— Он послал нас вести переговоры от его имени, ибо это дело не военное, а церковное.
— Неужели? Мы здесь, чтобы говорить о религии? Тогда почему вы не швыряете в нас святые Библии из своих осадных машин вместо камней?
— Мы желаем предложить вам милость.
— Я собирался предложить вам то же самое. Вам, похоже, холодно в ваших палатках, а скоро пойдет снег. Если вы уйдете сейчас, я обещаю не гнаться за вами и не перерезать вас, как псов.
Отец Ортис улыбнулся.
— Ну, вы же знаете, что этого не случится. Через несколько дней наш требушет обрушит ваши стены, и тогда вы непременно будете молить о нашей милости. Мы здесь ради святого дела Божьего. Почему вы закрыли перед нами ворота?
— Если вы здесь по делам Божьим, почему вы привели с собой армию?
— Мы здесь, чтобы искоренить ересь.
— Ересь? В Монтайе нет еретиков. Мы все добрые христиане.
— Если так, впустите нас в свою крепость, и мы все вместе отслужим мессу, а затем оставим вас в покое.
— А если нет?
— Симон де Монфор хочет этот замок. У него на подходе из Каркассона еще осадные машины, чтобы его захватить. Не стоит недооценивать его решимость добиться своего. Но если вы договоритесь с ним, он будет милостив, ибо он здесь по делам Папы. Если вы все добрые католики, как вы говорите, чего вам бояться?