Стигматы
Шрифт:
— Насколько я понимаю, вы, Тренкавели, годами воевали с Раймундом. Почему он примет меня, если мои люди будут под вашими знаменами?
— Вы правы, чаще всего мы были врагами. Он может не принять Тренкавеля, но может прислушаться к северному рыцарю, сражавшемуся против крозатс.
Филипп задумался: самоубийственная миссия, как он подозревал, очень похожая на последнюю. Раймон все так легко расписывал, стоя на своем высоком барбакане. Но что ему, в конце концов, терять? Если он останется
— Хорошо, найди мне добрых воинов и добрых коней. Я сделаю это.
— Dieu vos benesiga! Да дарует вам Бог быстроты и безопасного пути. Но…
— Но?
— Но если вы не вернетесь, я не буду вас винить. Просто сделайте все возможное, чтобы его убедить. Это все, о чем я прошу.
— Я вернусь, с Раймундом или без него.
Раймон рассмеялся и покачал головой.
— Вернетесь? Если так, то я буду знать, что вы совершенно безумны, сеньор.
LXXXIV
Лу нарисовал на стене церкви круг куском мелового камня, который нашел на земле — вероятно, осколок от камня, брошенного в них ночью крозатс. Теперь он использовал его как мишень, на выверенных тридцати шагах, и его праща каждый раз попадала в самый центр.
— Я не могу найти Фабрицию, — сказал ему Филипп.
— Она больна.
— Больна?
— У нее жар, и ее постоянно тошнит. Как Гильемету.
— Когда это случилось?
— Ночью. — Он опустил пращу. — Это правда, что вы нас покидаете?
— Что?
— Вы едете послом к графу Раймунду.
Откуда он узнал? Но конечно: Ансельм.
— Вы не собирались мне говорить?
— Мы поговорим позже, — сказал он и поспешил через площадь обратно в лазарет.
В большом зале было холодно, и его дыхание застывало в воздухе. Два дня назад они задыхались от жары. Теперь замерзали.
— Фабриция! — крикнул он.
Элионора поспешила к нему сквозь ряды больных.
— Где она? — спросил он.
— Сюда.
«Это невозможно», — подумал он. «Фабриция не из тех, кто болеет; она — целительница». Но Лу не солгал: Фабриция лежала на полу в дальнем конце зала, под большой аркой. Она выглядела ужасно и не шевельнулась, даже когда он назвал ее имя.
— Насколько все плохо? — спросил он Элионору.
Она покачала головой.
— Кто знает, когда придет наш час? Я спросила ее, не хочет ли она принять консоламентум, но она отказывается. Я беспокоюсь за ее душу.
Филипп взял руку Фабриции; она была вялой и горячей. Лицо ее было розовым и блестело от пота, она горела, пока на барбакане еще лежал иней.
— Фабриция, — повторил он.
Наконец ее веки дрогнули.
— Сеньор? — Она качнулась в сторону, и ее вырвало, одна лишь желчь.
Элионора
— Раньше, — сказала она, — больные умирали от недостатка воды. Теперь у нас ее вдоволь. — Она придержала голову дочери и влила ей в рот несколько капель дождевой воды. Фабриция закашлялась, но с благодарностью проглотила.
— Исцели ее, — сказал он.
— Это не в моей власти. Теперь меня заботит судьба ее духа. — Она ускользнула, сотни других стонали и взывали к ее вниманию.
— Фабриция, сердце мое. Ты меня слышишь?
Она сжала его руку, давая понять, что слышит.
— Мне нужно уехать. Я отправляюсь за помощью. — Каменные плиты задрожали, и с потолка посыпались пыль и крошки раствора. Какая-то женщина закричала. Крозатс собрали свой новый требушет и возобновили бомбардировку цитадели. Этот был близко. Звук был такой, будто он приземлился во дворе; инженеры все еще пристреливались со своим новым оборудованием.
— Я больше никогда тебя не увижу, — пробормотала она.
— Увидишь. Я вернусь за тобой, обещаю.
Он посмотрел на ее руки. Впервые он видел ее без перчаток или льняных повязок. Ее раны затягивались.
Она потянулась к горлу за распятием, которое дал ей отец Марти, и рванула тонкую цепочку. Та легко порвалась. Она вложила его ему в ладонь.
— Что это?
— Если доберешься… через горы… до Барселоны… у Марти есть брат… Покажи ему это… он тебе поможет.
— Мне это не нужно. Я вернусь за тобой.
— Возьми. Прощай, сеньор. У нас был один рассвет на двоих. Кажется, Бог ревниво приберег остальные для себя.
*
Туман опустился в ущелье: теперь они были над ним, в своем собственном, странном раю, глядя вниз на облака. Вечер был тихим; затем внезапный ливень, словно град мелких камней, забарабанил по скалам.
Где-то в цитадели Фабриция металась и стонала в липком поту; Ансельм кряхтел, поднимая большой камень в пращу мангонеля — он принялся метать валуны в лагерь крестоносцев днем и ночью, на каждом из них ставя свое клеймо каменщика; в донжоне Лу хныкал в соломе, терзаемый дурными снами.
Слышался слабый звук гимна, возможно, паломники, или святые христианские воины, пьяные от вина.
Он достал крест, который дала ему Фабриция, и связал цепочку там, где она ее порвала. Затем надел его на шею и заправил под рубаху.
От холода ныл старый шрам на ноге, пока он ждал, чтобы вывести своего коня под черный дождь, прямо под носом у врагов. Смерть в тысяче обличий, ее, его, терзала его.
LXXXV
«Вот так мы и сидим на ветру под проливным дождем, — подумал Симон, — наша кожа задубела, как от этого бесконечного лета, и мы гадаем, где же все пошло не так. Лично я рад, что больше не будет ни увечий, ни резни».