Стигматы
Шрифт:
Другую проблему погода не могла исправить, и это было наследие, оставленное им Гильеметой.
Большой зал был забит телами. «От вони сдохла бы и лошадь», — подумал Филипп. Солдаты, дети и женщины вповалку лежали на каменных плитах, стеная, корчась от рвоты, умирая. Половина гарнизона, должно быть, уже здесь.
Фабриция двигалась среди больных, отмеряя скудные запасы лекарств. Увидев его на ступенях, она стала пробираться к нему сквозь этот хаос.
— Моли Бога, чтобы они не напали сейчас, — сказала она. — У нас даже для больных места не
— Да и защищать нас скоро будет некому, — сказал он. — Их вдвое больше, чем вчера.
— Моя мать нашла на складе корень дягиля. Мы растерли его в порошок и смешали с вином, воды-то почти не осталось. Это поможет, если они смогут удержать в себе, но большинство тут же срыгивает.
— Это все та женщина, Гильемета.
— Но Лу не заболел. И я тоже, а ведь я возлагала на нее руки.
Он посмотрел на ее руки. Она все еще была в перчатках, но на них больше не было знакомых бурых пятен крови.
— Жаль, что ты больше не можешь творить свои чудеса, Фабриция.
У главных ворот проревели трубы, им вторил тревожный набат церковных колоколов.
— Они собираются штурмовать стены, — сказала она.
— Может, это ложная тревога.
— Мне кажется, они чуют болезнь. Как-то они узнали.
— Или они в таком же отчаянии, как и мы, — сказал он и побежал вверх по ступеням, чтобы присоединиться к сбору.
*
Крозатс выждали, пока заходящее солнце не ослепило гарнизон на западной стене. Солдаты Раймона едва могли их разглядеть, когда солнце било в лицо, но они хорошо их слышали — те били пиками о землю. Сброд паломников, следовавший за ними, пел Veni Sancte Spiritus.
Что-то с грохотом рухнуло во двор внизу. Это была почерневшая голова одного из воинов, убитых во время вылазки против требушета.
— Лишь половина моих солдат еще на ногах, — сказал Раймон.
— Значит, нам придется сражаться вдвое яростнее, — ответил Филипп.
Мартин Наваррский стоял рядом с ним, расставив ноги, острие его меча упиралось в камни. Он сплюнул через стену.
— Французские ублюдки.
По другую руку от Раймона стоял Лу с пращой в руке, у его ног лежала груда камней. У одного из мангонелей стояли три женщины; рядом с ними, с голым торсом под солнцем, ждал каменщик Ансельм, загружая валуны в пращи. «Вот до чего дошло, — подумал Филипп. — Теперь убивать будут женщины и дети».
Солнце стояло всего в двух пальцах над горизонтом, когда они атаковали; их деревянные «кошки» качались и бились друг о друга, пересекая плато. Повозка, покрытая прочным навесом из воловьей кожи, ударилась о стену. Филипп знал, что под ней — саперы крозатс, пытающиеся сделать подкоп. Ансельм в одиночку швырял на них тяжелые камни, а женщины бросали горящие головни. Навес вскоре ощетинился бесполезно потраченными стрелами и болтами.
Котел с пылающим маслом полетел за стену, кожа зашипела от смолы и загорелась, выпустив в воздух
Теперь в атаку пошла остальная армия, приставляя лестницы к стенам для наемников и пехоты. «Если мы сможем отбросить их в этот последний раз, — подумал он, — думаю, мы будем в безопасности».
*
— Не сердись на меня, — сказала Элионора. Она присоединилась ко всем остальным Добрым людям, помогая ухаживать за больными в большом зале. Она больше не была похожа на маму; она остригла свои длинные волосы цвета соли с перцем, так что они стали короткими, как у мужчины. Черная ряса с капюшоном, которую ей дали, была слишком велика, и ее худая фигура терялась в ней.
— Я не сержусь, мама, — солгала Фабриция. «Я в ярости. Ты бросила меня и бросила папу, когда мы больше всего в тебе нуждались. Мы все рискуем умереть без отпущения грехов, почему ты не могла? Ради нас?»
— Я следую в этом велению своего сердца. Мы все должны следовать велению сердца.
Элионора ходила за ней по пятам, пытаясь втянуть в личный разговор, возможно, ища отпущения. Фабриция остановилась и прислушалась к шуму снаружи. Битва началась; скоро начнут поступать раненые. Куда их класть?
Хуже всего было не знать, что происходит там, наверху. В любой момент она могла увидеть, как эти твари с алыми крестами на сюрко спускаются по ступеням с обнаженными мечами.
— Прошу тебя, моя Фабриция, моя малышка. Мы не знаем, сколько времени нам осталось. Давай не будем расставаться так.
Двое мужчин, пошатываясь, спустились по ступеням в подвал, неся раненого лучника. Они поскользнулись на луже крови и упали.
— Помогите кто-нибудь, — сказал один из них. — Их слишком много, мы одни не справимся!
Фабриция бросилась вверх по лестнице за ними, но Элионора схватила ее за запястье.
— Останься здесь! Не подвергай себя опасности!
Фабриция высвободилась. Она последовала за мужчинами вверх по ступеням и побежала за ними к надвратной башне. Они взобрались по деревянной лестнице на нижний ярус и понукали ее следовать за ними. Когда она поднялась, то застыла, ошеломленная жаром и шумом. Каркас из досок и балок дрожал у нее под ногами, а затем из люка наверху упал человек со стрелой в шее. Он лежал у ее ног, несколько мгновений извиваясь, хрипя и дрыгая ногами, а затем умер.
— Помоги мне, — сказал кто-то.
Она обернулась. Мужчина — она поняла, что знает его, это был лудильщик из Сен-Ибара! — пытался втащить по деревянной лестнице салазки с камнями. Он протянул к ней руку, затем удивленно вскрикнул и потянулся за спину. Он извернулся, но не мог увидеть стрелу, застрявшую у него в спине. Он посмотрел на Фабрицию так, словно это она ее выпустила, затем отпустил лестницу и исчез из виду.
Филипп бежал к ней по парапету с дюжиной вооруженных людей позади. Он приказал им подниматься по ступеням.