Стигматы
Шрифт:
Ветер рвал тонкий шелк шатра и грозил сдуть их всех в ущелье.
Сам Симон де Монфор сидел во главе стола. Он выглядел на все свои сорок девять лет, седобородый и мрачный, с лицом, о которое можно было колоть орехи. Говорили, он не был обычным христианским рыцарем, таким человеком, что сохранит добродетель даже в бочке с блудницами. Но, по всем отзывам, силен, как бык, и с такой же волей.
Отец Ортис объяснял ему превратности их кампании, приписывая Богу каждую победу и возлагая вину за каждую неудачу на Жиля де Суассона. Как бы ни рисовалась картина, Симону
— Я намерен осадить катарскую крепость Кабаре, — сказал де Монфор. — Я не могу этого сделать, пока не буду уверен, что не подвергнусь атаке с тыла. Это значит, что мы должны овладеть этой крепостью.
— Теперь, когда у нас есть требушет, — сказал Жиль, — я гарантирую, что мы обрушим западную стену до Дня всех усопших.
— Если бы вы не потеряли первый, крепость была бы уже нашей, — сказал отец Ортис.
Жиль смерил его ядовитым взглядом.
— Ни один полководец не мог предвидеть столь дерзкой вылазки.
— Задача хорошего полководца — как раз и предвидеть ходы противника.
— У нас нет времени на препирательства, — сказал де Монфор. — Что сделано, то сделано. Бог испытывает нас, но он непременно дарует нам победу, если мы сохраним веру.
— Аминь, — произнес отец Ортис.
— Мне нужно больше людей, чтобы штурмовать стены, — сказал Жиль.
— У меня нет больше людей, — ответил де Монфор. — Многие из тех, кто шел с нами из Лиона, поспешили домой с первым же холодным ветром. Только на прошлой неделе еще два графа и даже два епископа оставили наш святой поход из-за дождя. У меня едва хватает воинов, чтобы оставить гарнизоны в уже завоеванных замках. Побеждать придется теми силами, что есть.
Симон гадал, как Жиль отреагирует на эту новость. Он отслужил свои сорок дней крестового похода и мог бы с почетом вернуться в Нормандию, обеспечив себе место в раю, если бы пожелал. Но он не выказывал и тени усталости от осады. Симон догадывался, что для него это стало делом личной чести, а может, даже мести. Он останется здесь, пока Монтайе не превратится в руины.
— Я предлагаю начать переговоры, — сказал де Монфор.
— В этом нет нужды. Если вы только проявите терпение.
Де Монфор поднялся на ноги.
— У меня нет времени на терпение. Я здесь исполняю Божье дело! Вся Церковь молится за меня. Нам нужна их сдача, сейчас же. Добудьте ее для меня, любым способом.
Симон мало что смыслил в ратном деле, но одно он знал твердо: законы войны требовали от осаждающих щадить жизнь любого гарнизона, сдавшегося на их милость. Жилю это было не по нутру, не сейчас.
— Я пришел сюда убивать еретиков, — сказал Жиль, — а не вести с ними переговоры.
— Если вы отпустите их сейчас, — сказал де Монфор, — это не будет иметь значения, ибо мы поймаем их позже.
— Кроме того, лишь немногие из тех, кто внутри цитадели, — еретики, — заметил Симон, выбрав момент, чтобы высказаться. — Многие — добрые католики.
— Добрый католик не защищает ересь! — крикнул Жиль. — Для меня они все — дьяволопоклонники, и они должны за это пострадать.
Де Монфор повернулся к отцу Ортису.
— Что вы скажете на это?
— Я думаю, что предложение вырезать всех в крепости — едва ли хорошая основа для переговоров.
— Согласен, — сказал де Монфор и посмотрел на Жиля. — Вы это слышите, мой сеньор?
— Так вы отпустите их всех на свободу?
— Пусть те, кто любит Церковь, принесут ей клятву верности, и да, мы их отпустим. Тех, кто этого не сделает, мы сожжем.
— Это смехотворно! — крикнул Жиль. — Человек присягнет своему ослу, если это спасет ему жизнь!
— Если вы так думаете, — сказал отец Ортис, — то вы недооцениваете этих людей. Истинные еретики скорее взойдут на костер, чем отрекутся от своей безбожной веры. Именно это и делает их столь мерзкими и опасными.
Еще один порыв ветра, и фиолетовый шатер Жиля едва не рухнул. «Давайте уже договоримся и покончим с этим, — подумал Симон. — Я не выдержу и дня в этой гнусной стране».
— Значит, решено, — сказал де Монфор. — Отправьте им гонца под белым флагом с сообщением, что мы желаем переговоров.
— Я не стану говорить ни о каком мире с этими псами, — сказал Жиль.
— Тогда пусть это сделают ваши священники. — Он повернулся к монаху. — Вы сможете найти способ передать Монтайе в мое владение, отец Ортис?
Диего улыбнулся.
— Если на то будет воля Божья, — сказал он.
LXXXVI
— Сегодня всадник из лагеря крестоносцев приблизился к главным воротам под белым флагом. Они просят о переговорах.
— Значит, мы их дожали! — воскликнул Ансельм. — Они бы не стали торговаться, если бы не были на пределе!
Раймон пожал плечами.
— Но ведь… и мы тоже.
Он оглядел троих мужчин, которых пригласил в свои покои на совет. Они должны были выразить мнение остальных: Наваррского, командира наемников; Беренжера, гиганта-каменщика, ставшего представителем беженцев и знавшего теперь каждый камень и каждый кирпич в замке; и бюргера Жоана Бело в его шелковых штанах, который ратовал за перемирие и имел много сторонников среди горожан.
— Надо выслушать, что они скажут, — произнес Наваррский. — У нас не хватит людей, чтобы отразить еще один штурм.
— Да у них и самих не хватит людей на штурм, — сказал Ансельм. — Всякий видит, как поредели их ряды с конца лета.
— Ты каменщик, а не солдат. Откуда тебе знать, на что способна их армия? — Наваррский повернулся к Раймону. — Зачем ты его слушаешь?
— Я согласен с капитаном, — сказал Бело. — Давайте выслушаем, что они скажут. В конце концов, они говорят, что это война против ереси, а не против нас.