Страх
Шрифт:
— Прямо сейчас и начнете. Старшим группы назначаю Серегина.
— Слушаюсь, — проскрипел тот, несколько удивившись моему решению.
— Сейчас же отправляетесь в ночной клуб и занимаете столик. Есть можно все, в пределах выданной суммы разумеется. А вот пить, кроме минеральной и пепси, ни-ни.
— А пиво? — разочаровано спросил Пименов.
— Можно по бутылке пива. Но не больше. Все должны понимать, что вы люди серьезные и работа у вас ответственная. Понятно?
— Понятно, — кивнул Серегин.
— Вот и хорошо. — Я достал из кармана
— Ничего себе! — удивился Володя. — А что так много?
Похоже, что кроме милицейских столовок он нигде больше не обедал. И вновь я пожалел о своем выборе. Слишком зеленые ребята, необстрелянные, как бы не сорвали дело.
— А потому, что люди вы солидные и привыкли хорошо питаться.
— Нормально, — сказал Павел, пряча деньги в карман. Именно с ним я связывал сейчас свои надежды.
— Переодически и попеременно вы должны наведоваться в служебный коридор, где расположен кабинет Тушканчика, но так, чтобы вас там видел либо сам директор, либо кто-то из работников клуба. Усекли?
— А для чего это? — спросил Пименов.
Вот, блин! Этот придурок уже заколебал меня своими вопросами!
— Не дергайся, Володя, — сказал Серегин. — Я тебе потом объясню.
И я ему был искренне благодарен за помощь. Я продолжил «инструктаж».
— Гена Зяблицкий трусоват от природы, а потому не должен долго выдержать эту пытку и обязательно побежит домой. Тогда вы отправитесь следом. Вот его адрес. — Я протянул Павлу свою визитку, где на обратной стороне был записан адрес Тушканчика. — Вы отравляетесь следом и встаете у него во дворе напротив окон двумя монументами правовому беспределу.
Пименов возбужденно хихикнул. Но мы с Серегиным решили не обращать на него внимания.
— Если и это не приведет к нужным результатам, то вы войдете в подъезд, подниметесь на четвертый этаж и попытаетесь «открыть» квартиру Зяболицкого с помощью отмычки. Вот и все.
— А что нам делать, когда мы откроем квартиру? — снова возник Пименов.
Нет, этот идиот меня уже определенно достал! И я не выдержал, сорвался:
— А тогда, Вова, вы из табельного оружия грохните Тушканичика, его жену и тещу, если эта старая карга ещё жива. Патронов не жалеть! Всю ответственность я беру на себя. Как понял?
— Есть, не жалеть! — выдохнул изумленный Владимир. Глаза у него были по чайному блюдцу, никак не меньше.
Всегда хмурый до этого Серегин громко рассмеялся. И произошла матамарфоза — он стал, вдруг, довольно даже смпатичным парнем.
— Тебе, Паша, почаще надо смеяться, — посоветовал я.
— Почему? — не понял он.
— По кочану. Это должно понравиться девушкам.
— А-а! — безнадежно махнул рукой Серегин. — Скажите тоже.
— Связь будем держать по сотовому. — Я достал телефон, протянул Павлу. — Мой номер сотового есть на визитке. Ну вот и все. С богом, орлы! Сегодня на вас смотрит вся мировая общественность. Не подведите!
Глава
Утром следующего дня Эдуард Васильевич засел за написание заключения по жалобе Устиновой. Сколько уж он написал подобных заключений, — не счесть, Но на этот раз писалось трудно. Даже очень трудно, так как был почти на все сто процентов уверен, что Устинова права — её мужа действительно убили из-за этой страшной видеокассеты, что лежит сейчас в его сейфе. Интуитивно Калюжный чувствовал, что эта кассета ещё принесет много горя и несчастий. Заключение он написал лишь к обеду. Отнес прокурору. Тот, почти неглядя, подписал. Спросил:
— Где у тебя кассета?
— В сейфе.
— В сейфе? Это хорошо. Ты не вздумай её кому-нибудь еще.
— Что я не понимаю.
Прокурор долго, изучающе смотрел на подчиненного, высокомерно усмехнулся.
— Понимаешь? Это хорошо. Иди.
Калюжный встал и вышел из кабинета. Прокурора Грищука, этого гладкого, ухоженного барина с аккуратной рыжеватой бородкой и масляным, ускользающим и нагловатым взглядом светло-серых, каких-то водянистых глаз Эдуард Васильевич не долюбливал и побаивался. Не может человек быть порядочным с таким вот взглядом. Поговаривали о его связях с какими-то темными личностями. Но Калюжный не слушал этих сплетен. Грищук был его начальником, и этим все сказано.
После обеда, где-то в районе четырех часов позвонила Ксения Петровна Устинова и с болью и возмущением в голосе сказала:
— Это все вы! Вы!
Поначалу Эдуард Васильевич подумал, что ей уже кто-то успел сообщить о принятом решинии по её жалобе. Но на всякий случай спросил:
— Что случилось, Ксения Петровна?
— А вы не знаете?
— Мы что, так и будем разговаривать вопросами? Что я должен знать?
— То, что сегодня ночью убиты Людмила Гладких и Женя Огурцов, — разрыдалась Устинова. — Это вы! Из-за вас!
«Они узнали, что видеокассета была у Людмилы и что она её смотрела вместе с Огурцовым!» — пронеслось в сознании Калюжного и ему стало страшно.
— Не говорите глупости, — машинально ответил он Устиновой.
— Глупости?! Нет, это не глупости! Вы там все заодно. Люда что-то такое вам рассказала о моем муже и прочем, что… Убийца! Негодяй! — с ней уже началась самая настоящая истерика.
— В таком случае, я не вижу смысла в продолжении нашего разговора , — сказал Эдуард Васильевич и положил трубку.
Сообщение Устиновой его буквально потрясло. Он прекрасно понимал, что преступники убирают всех — и тех, у кого была кассета, и тех, кто её видел. По воле нелепого случая Калюжный был и тем и другим и понял, что обречен. В распоряжении тех олигархов огромная армия боевиков, наемных убийц, вся мощь государственной машины, наконец. Что может всему этому противопоставить он, маленький, незаметный человек? Ничего не может. У зерна, попавшего между мельничными жерновами, нет иной альтернативы, как превратиться в белую пыль. Что же делать?!