Стриптиз
Шрифт:
Ольшанский смотрит на мои приоткрытые губы, которые несколько минут назад целовал Игнат. Я облизываю их. Хочу, чтобы сейчас их коснулся он. Не имеет значения, своими губами или языком. Главное, чтобы я чувствовала его вкус.
А Олег только смотрит, выжигает их своим взглядом и касается пальцем. Чертит по контуру и погружает его между зубов.
Рукой стискивает мое тело. Зло как-то, спешно и ни капельки ни ласково.
— Все-таки загадка.
Ольшанский носом ведет вдоль моей шеи и языком чертит линии. Закатываю глаза
— Загадка всегда притягивает, да? — мой голос хриплый, он пропитан возбуждением.
Я трусь своим телом о его, прошу ласки. Как кошка.
Воздух становится терпким и влажным. Дышать сложно, грудь стягивает жесткой тканью. Ее хочется разодрать, чтобы напиться свежими глотками всласть.
Олег усадил меня на маленький туалетный столик. Теперь Ольшанский стоит между моих ног. Я чувствую его твердый пах. Руками сжимают мои бедра, оставляя следы. Они будут напоминать о такой вот близости. Это только начало, а я уже напряжение внизу живота чувствую. Тугое. Закручивается спиралью и пускает теплые волны по всем конечностям.
— Ты права. Притягивает. Думаешь, я поэтому, как безумный, хочу тебя?
— Может потому, что я еще и красивая?
Иногда силы появляются оттуда, откуда не ждали. Низкие ноты его голоса, частое дыхание и руки, которые касаются внутренней стороны бедра — я смелею. Настолько, что провоцирую.
Он смеется мне в грудь, ласкает своим дыханием. Грубый смех отражается от стен и заставляет вибрировать все тело до последней клеточки.
— Красивая. Пиздец просто.
Я руками обвожу его плечи, еще больше тяну к себе. Хочу ощутить его тяжесть, чтобы тела слились настолько, что не разорвать. Скажи я ему это вслух, Ольшанский посмеется еще громче.
Олег проникает за резинку трусов. Всхлипываю. Ольшанский делает ровно так же как и в той красной комнате. Ласкает, поглаживает. Он не может не помнить, какой влажной я была. Даже стыдно за свое поведение, за свои откровенные движения и мысли.
— Хм… да, и хочешь ты меня не меньше.
Я ничего не отвечаю. Просто не могу. Только какие-то стоны, вздохи, невнятные слова. Олег ласкает клитор. Знает, как нравится женщинам. Всегда знал. Я снова ведусь на это.
Опускаю руку к его ширинке, вожу вдоль молнии. Чувствую его эрекцию сквозь ткань. Это сводит с ума. Хочется коснуться его уже без преград, ощутить какой он горячий и твердый.
Перед глазами мерцают мушки, стоит их прикрыть. И воздух накалился до предела. Молний нет, но так и чувствуется приближение чего-то яркого, опасного.
Олег толкается мне в руку и рычит утробно. Горю так, что открытый огонь просто теплое касание солнечных лучей. Поцелуи рваные по оголенной коже режут, оставляют следы. Его рука до сих пор у меня в трусах. Олег вытворяет что-то невероятное. Я только сильнее хватаюсь за него, слегка царапаю шею ногтями. Меня не волнует ни Дана, кем
Я просто женщина, которая теряется в крепких мужских руках. Они дарят такое наслаждение, что плывешь в невесомости. Отталкиваешься и паришь.
— Олег, — зову его. Хочу ощутить его в себе. Это желание такое болючее, грудную клетку разрывает, ее переполняют чувства радости, трепета, вожделения и возбуждения. На максимум, до конца. Пока все не вспыхнет адовым пламенем и не угаснет насовсем.
— Надо к Данке возвращаться, а то еще секунда, и трахну стриптизершу, — он усмехается, а у меня от его слов тупые ножи душу режут.
Олег отходит от меня на шаг. Глаза еще горят. Мной горят. Я вижу свое отражение даже на расстоянии метра. И отвернуться не могу. Цвет глаз уже неразличим. Они просто стали черными. В них сквозит животное желание взять меня. Но он сопротивляется.
Дышу еще часто, теперь дыхание долго не восстановится. И я уперлась в него взглядом. Не могу поверить, что он сейчас кинет меня в такой позе, готовую уже ко всему, лишь бы с ним. Променяет на какую-то там Дану.
От этого так мерзко. Никакими словами не передать. Предательство не может быть еще тяжелее.
— А что тогда от нее уходил, а? В трусах у меня поиграться?
— Ну что ты, милая. Это я еще не игрался.
— Иди тогда к ней. И играй с ней. А со мной… не надо.
Мне очень больно сейчас слышать все, что он мне говорит. Чувствую себя какой-то дешевкой, недостойной нормальных отношений и нормального мужчину. В груди печет обидой.
Мы сверлим взглядами, стреляем невидимыми стрелами. На кончиках каждой стрелы яд из желания снова касаться друг друга и уничтожить.
— Маленькая стриптизерша Нинель обижена?
— А что? Не имею права?
Он стоит, уперев руки в бока, взгляд так и ставит метки на моем теле. Я не стараюсь уже прикрыться. Пусть смотрит, запоминает. Хочу, чтобы он запомнил и представлял меня такой.
Из заднего кармана Ольшанский достает несколько купюр. Кидает мне их на столик и улыбается как хищник. Он знает, что одержал победу.
Я вижу его напряжение. Тело пока в возбуждении, дрожит, но он пытается все взять под контроль.
— После смены зайдешь ко мне в кабинет.
Приказывает, не спрашивает.
Глаза расширяются, я просто не верю тому, что он сейчас сказал. Нижнюю губу закусываю, она начинает подрагивать. А сказать слово мешает ком в горле. Он хочет, чтобы я с ним переспала. И денег на это дал.
Ольшанский выходит из гримерки медленными шагами, старается выровнять дыхание. Не может же он показаться в таком виде перед Даной.
Как только закрывается дверь, я не выдерживаю. Кричу. И плачу. Ногтями врезаюсь в ногу, чтобы душевная боль перетекла в физическую. С последней справиться проще.