Sуб/станция
Шрифт:
Управитель остановился в шаге напротив меня, изучающее взглянув на меня. Сипло, не своим голосом я гаркнул, – «Юнг – офицер Адуи Тоиракси». Меня предательски лихорадочно трясло. Снисходительно улыбнувшись, он прикрепил к моему плащу золотой знак, я даже не почувствовал этого, себя не чуя. Он отошел к следующему стоящим последним Алешу Плексу. А у меня все пред взором стояла его снисходительная улыбка, улыбка, надсмехающаяся надо мной и всей моей жизнью.
И тут совсем рядом со мной, остановился офицер в, как зеркало начищенных доспехах, с накинутым на плечи черным плащом и у него на поясе висел, в покрытых бархатом ножнах,
Я пронзил этого несчастного министра практически насквозь и нисколько не навредил Управителю. Ну, а дальше офицер у коего, я «позаимствовал» меч, бросился на меня, сбив с ног.
Дальнейшее помню отчасти. Помню как, задыхавшегося от боли меня вдавили в мраморные плиты пола зала. Видел, как ко мне еще подскочили стражники дворца. Потом мир со звоном разлетелся на серые осколки, и я провалился в глухую темноту.
Очнулся, в камере тюремной цитадели. Дальше был допрос, о котором я не хочу вспоминать. Потом была тьма, боль, боль, тьма. Я снова, как в детстве был заперт в камере без окон. Там была только густая тьма, настолько густа, что складывалось навязчивое впечатление, что эта тьма была осязаема, она жила своей жизнью, чудовище, высасывающее из меня: радость, свет, жизнь, оставляя в замен мрак безумия.
Однажды, снова как в детские годы, дверь отворилась, но в ослепительном ореоле света дверного проема стояли не добрые бабушки, а хмурые охранники, что тут же, не мучая себя долгими размышлениями и, в общем, они по всей вероятности были не привычны, утруждать себя мыслительными процессами, выместили на мне всю накопившуюся свою злость. Я мало, что смог им противопоставить, заморенный до полусмерти голодом, что там драться, мне едва хватало сил, чтоб дышать и жить.
Был я без сознания, когда на меня надели оковы и не видел этого, не видел я и того как ты потом сняла эти цепи с меня.
В цепях, приволокли меня на суд. На суде были те же самые люди, что и присутствовали на торжестве во дворце, ну разве что, за исключением, того министра коего я зарезал. Суд был быстрый. Судья ІІ – го деления, в белой мантии и в переднике с вышитой багрово – красным, дланью на нем, выслушав свидетелей обвинения, двух присутствующих при моем покушении на Управителя офицеров и четверых, бывших моих собратьев по учебе, что смотрели на меня свирепыми, цепными псами, готовыми в любой момент по команде начать рвать меня голыми руками на куски. Выслушав негодующих свидетелей, обвиняющих со всем призрением меня. Защиты адвоката у меня не было, в подобных моему случаях ни за что ни кто не станет защищать обвиняемого, покусившегося на самого Великого Управителя Красного Рода.
Судья вынес смертный приговор. Оставалось определиться с видом казни, какой должен быть я подвергнут. Но тут высокие двери судебного зала распахнулись, и вошел, в черном вышитым золотом, подчеркивающим стройность фигуры костюме, в короне украшенной кроваво – красными корундами, в окружении щебечущей и лебезящей
Судья, вскочил с кресла и выбежал из – за своего стола, с поклоном доложился, что мол обвиняемый, – осужден и приговорен к смертной казни, праведным и справедливым судом Великого и нерушимого Готера, судьей ІІ деления, служащего со всем рвением и почтением во славу Красного Рода, верноподданный слуга Его Величества Управителя Красного Рода. И, что осталось избрать вид казни, коему надобно придать злодея.
Судья выглядел так, что если бы у него был хвост, то он вилял бы им в тот момент во всю перед Господином Управителем. Когда судья окончил доклад, и в зале воцарилась тишина, никто не смел, нарушить общего молчания, все застыли в ожидании решения и слов Управителя.
Я скованный цепями, в ошейнике, сидел прикованный в углу, униженный, подавленный, бесконечно проклинающий и укоряющий себя за неудачу. В тот момент я только исподлобья сверлил взглядом Управителя. К своему стыду, я вздрогнул, когда Управитель взглянул на меня.
И еще в его взгляде было, что – то такое чего я не понял.
Он объявил, – «Я милую, этого мальчишку, и отменяю его смертный приговор. Он слишком молод, самонадеян и по – видимому глуп, что бы умирать. Судите, но не смейте казнить!
И больше не удостоив никого и взглядом, развернувшись на каблуках, вышел. Его свита, шелестя и перешептываясь, вытекла следом.
Судья с минуту после того, как захлопнулись двери, стоял в полной растерянности. Пристально убийственным взглядом посмотрев на меня, как старый ворон, под хмурым, моросящим небом, каркнул, – «В рудники его!».
Вот так была решена, тогда моя судьба. Через три дня после суда, меня выволокли из камеры и потом, посадив в телегу – клетку, приковали к ней.
Так я оказался в том обозе и клетке, где мы с тобой и повстречались.
Адуи закончил свое повествование, чувствуя одновременно облегчение, доверие, словно Nэин, теперь зная его историю жизни, рассказанную им, (он ей доверился) и она теперь не предаст, и не «ударит в спину», но еще чувствовал он и стыд, не удобство, казалось душа, что он распахнул, впервые, откровенно рассказав о себе, теперь зябла, как неодетое дитя на промозглом ветру. И еще опасался, что Nэин изменит свое мнение о нем в худшую сторону. Помолчав немного и решив, что теперь терять ему уже нечего и надеясь на взаимную откровенность, решился задать Nэин несколько вопросов, мучивших его. Но тут-же позабыл их все, увидев, что Nэин как ни в чем не бывало так, словно она тут просто на привале прилегла отдохнуть, поднялась и сейчас отряхивала приставшие сырые листья со своего плаща. Он чуть снова ни онемел.
– Как? Ты можешь двигаться? – (короткое молчание), – Ты только не говори, что тебя не парализовало!
Nэин, с каким – то научным интересом, вгляделась в его лицо, – Ладно не буду говорить.
– Да, что же ты, тут тогда? – на него накатило волной негодование.
– За компанию, – как – то на автомате ответила она, видно было, что ее мысли занимало другое и отвечала она чисто механически.
– Что? – взвизгнул Адуи, – Я тут переживал, что мы с тобой абсолютно беззащитны, а ты … ты!