Sуб/станция
Шрифт:
Небо прекратило ронять на землю мелкие капли дождя. Поднявшийся ветер, стал разгонять тучи.
Выдержав почти пятиминутную паузу, Адуи продолжил, – Потом маму завернули в ковер. Это был последний раз, когда я видел мать.
Меня тоже завернули, в половик, что лежал у входной двери. И потом вынесли из дому. Вынесли и понесли по улице как ковер и половичек, никто ничего и не заподозрил. А кто, что и заподозрил, видимо, предпочел сделать вид, что ничего не заметил.
Я чуть не задохнулся в этом половике. Куда унесли меня, я не знаю. Высвободив и развязав, меня зашвырнули в комнату без окон, без какой-либо мебели, только серые, грубо отштукатуренные стены. И то я их видеть мог, только тогда, когда молодой, прыщавый парень, с горящим факелом в руках,
Не знаю, сколько они там меня продержали. Наверно там я и свихнулся, с тех пор меня часто, стали называть, «полоумный звереныш».
Сошел ли я с ума, или стал иным, одно знаю точно, тогда и там пятилетнего мальчугана не стало, он умер во тьме, и во тьме появилось нечто иное.
Как – то раз дверь отварилась и вместо уже привычного прыщавого парня, приносящего еду и горшок для нужд, вошла добрая пожилая женщина. Она забрала меня и отвела в маленький, но очень чистый, светлый домик. Дороги до него, я не видел, глазам было больно, после темноты.
Добрая бабушка, отмыла меня, накормила всякими вкусностями. Постоянно щебетала добрые, ласковые слова. Она стала ухаживать за мной, заботится обо мне.
Но почему – то я совсем не запомнил ее лица. Если бы я помнил, я бы знал, как выглядит доброта. Так окруженный вниманием, лаской и заботой, я до осени жил в этом маленьком домике с красными ставнями. Чуть ли не каждый день, я сам себе обещал, что завтра же сбегу, но так и не сбежал. А в последний день лета за мной, пришли двое: мальчик лет одиннадцати, во всём сером и офицер, в сверкающих на свету доспехах. Он – то мне и объявил, что я зачислен в курсанты Красной Академии и мне, должно явиться к месту моей учебы, и теперь уже и моего нового дома.
Так я стал курсантом Красной Академии. Ну, тебе известно, что такое Красная Академия.
– Нет, но ты можешь сейчас пока не рассказывать, – возразила Nэин.
– Ты, что не бывала в Готере?
– Можно и так сказать.
– Хм. Не понял? – Адуи помолчал, ожидая ответа, но Nэин не отвечала. Пауза затянулась. Эта манера общения свойственная Nэин, уже начинала раздражать. Возмущаться Адуи не стал. Он толерантно относился к странностям других, потому как и сам был странен, его самого мало кто понимал и принимал таким какой он есть. И может статься, что у нее есть причины отмалчиваться.
Адуи вздохнул и продолжил свой рассказ,– После первого года обучения, скучая по родителям и прошлому, я первый раз попытался сбежать, в детской надежде найти своих родителей. Но побег не удался. (Адуи усмехнулся). Мне даже не удалось выбраться за территорию академии. А вот наказали меня так, что еще год, мне не хотелось предпринимать ни каких попыток бежать. В семь с половиной лет я вновь попытался убежать. В этот раз я бежал ни от тоски по родителям, а бежал я, прочь от надоевших до противного порядков, учебы, от формы и казарм, от всех этих бесконечных попыток вбить в меня устав и Правила офицера его Величества. Но и вторая попытка не увенчалась успехом. А вот через полгода я разодрался с дежурным по казарме, потом к нам добавились еще ребята. Это была жуткая драка. Один из участников драки погиб, в общем – то это я его убил. Испугавшись, я бежал. И благодаря всё тем же обязательным, ежедневным тренировкам, мне удалось сбежать. Но оказавшись в городе, я растерялся, за годы учебы я уже успел отвыкнуть от всего связанного с городской жизнью. Проболтался я так пять дней, а на утро шестого попался на воровстве в хлебной лавке. Городские охранители передали меня, обратно педагогам академии. Грозили, что отчислят из академии и отправят в ссыльный Проклятый район. Но видимо, за меня сверху заступились, (теперь – то я знаю, кто был это).
Конечно же, эта выходка не обошлась без серьезных дисциплинарных взысканий. А вот убийство почему – то замяли совершенно, будто и не было этой трагедии. Хотя чему тут удивляться, погибший мальчик, как и я, был сирота, так чего поднимать
С тех пор ко мне ребята, как и я курсанты стали относится с опаской и считать еще большим психом, чем раньше, в общем, друзей у меня поубавилось.
Учился я в ту пору не лучшим образом.
Пошел шестой год обучения, неожиданно, вне порядковой очереди, да и ранее положенных сроков, в нарушение много, меня отправили в почетный караул у мемориала Евгера Устроителя Готера. По правилам в этот караул отправляют, только по окончании шестого курса обучения в академии.
Я не мог взять в толк, почему меня отправляют в почетный караул, да еще в такой спешке. Мне ничего не объясняли, просто офицер – преподаватель, в спешке вызвав меня, натянул на меня парадный мундир, начищенный до зеркального блеска панцирь брони, с выгравированной эмблемой Готера. На голову, спешно нахлобучил шлем.
В тот момент, я мало походил на гордость академии, лучшего, бравого курсанта, достойного чести нести почетный караул. Я был скверный ученик, недоросток, еще к тому же не достигший положенного возраста. Нацепленная парадная форма была мне великовата, а потому висела на мне. От тяжести панциря у меня чуть было не подгибались коленки. А шлем на мне был словно большая кастрюля.
Меня бегом пригнали к мемориалу и поставили на Первую ступень постов. Пост близь дороги.
Не успел я отдышаться, да и тяжесть доспехов отнюдь не способствовала этому, как из – за поворота появилась черная карета с серебряными украшениями. Шесть запряжных, черных как смоль лошадей легко катили карету. Приближаясь, карета замедлила свой ход. Окна этой великолепной, роскошной кареты были задернуты черными с вышитыми, серебряной нитью, звездами. В щель между занавесок, кто – то пристально смотрел на меня, но кто, не удалось рассмотреть. Когда карета поравнялась со мной, дверца приоткрылась, высунулась рука в красной, шелковой перчатке и швырнула в меня, вышитый бисером мешочек. Дверца затворилась и карета умчалась. Мешочек упал к моим ногам, озираясь я поднял его и не долго думая, сунул себе под панцирь брони. Простояв до смены караула, кое – как отмаршировав, возвратился в казарму, переодевшись, запрятал таинственный мешочек за пазуху, я рванул в туалет, что бы там закрывшись в кабинки без свидетелей, посмотреть содержимое мешочка.
Внутри лежали деньги, десять золотых, это и сейчас для взрослого приличная сумма, а тогда для мальчишки казалось целым состоянием и еще, в мешочке было вложено самое главное – письмо. Письмо, адресованное мне, оно изменило мою жизнь. Написано оно было моей матерью. Для большей убедительности и подтверждения, что это действительно писала именно она, мама процитировала несколько строк из колыбельной, что она мне пела в прошлом. Эту колыбельную она сочинила сама, для меня. Сомнений не было, об этом знали только я и она.
Я тогда не один раз прочел первую строку: «Здравствуй родной мой, сыночек, пишет тебе твоя мама», – осознавая, что я не сирота, у меня есть мать, что она жива.
В письме мама рассказала, что виновник всего того, что случилось с нашей семьей, есть сам Управитель Красного Рода.
Управитель имеет блажь, переодеваться в одежды простолюдина, тайно посещая город. Судьба распорядилась так, что однажды еще до знакомства с моим отцом, она повстречала переодетого Управителя. Тогда – то он и заприметил ее. А потом она уже и думать позабыла о нем, как мой отец, служа в охране архива, каким – то образом, проник в тайны, коих знать ему не как не положено. Ему в руки попали документы, содержание коих охраняемая тайна, в которую посвящен очень ограниченный круг людей, и к этим людям отец никак не относился. По – видимому то, что раскопал отец, было чрезвычайно серьезно и важно и на столько, что сам Управитель занялся этим делом. Отца и казнили, в спешном порядке, что бы ни каким образом, ни кому он не успел поведать тайное, узнанное им. Разбирая это дело, Управитель не упустил шанса заполучить понравившуюся, теперь уже вдову.