Сын Авонара

Берг Кэрол

Мы остановились перед резной дверью, и, пока я собралась с мыслями у статуи обнаженного воина, Гарлос тихонько постучал и скользнул внутрь. Я сделала вид, что изучаю статую. Взгляды проходящих мимо придворных и слуг унижали сильнее, чем ежегодное посещение Большого зала. Казалось, прошла вечность, прежде чем Гарлос открыл дверь и пригласил меня войти.

По традиции король дарил своему защитнику дорогой подарок каждый раз, когда защитник принимал за него вызов и возвращался с победой. Судя по убранству, у Эварда не было недостатка в вызовах,

а у Томаса – в победах.

На бесценном искерском ковре стоял огромный стол редчайшего гаонского дерева, полировка подчеркивала великолепную структуру древесины. Камин, облицованный розовым силенским мрамором, подчеркивал изысканность тщательно подобранной коллекции древних мечей. Рядом с ним стояли кресла, обтянутые прекрасной кожей. Соседняя стена была занята библиотекой, достойной самого Университета, за отделанными алмазами дверцами книжных шкафов теснились тысячи томов в переплетах из чудесной алой кожи с позолотой. Судя по их виду, ни одну из этих книг никогда не открывали.

И довершал все это великолепие сам герцог Комигорский в плотно облегающих темно-синих брюках, в синем атласном камзоле, отделанном золотым шнуром и подпоясанном зеленым кушаком с камнями. Он стоял спиной ко мне, вглядываясь во что-то через застекленные двери балкона. Такая комната непременно должна выходить на собственные сады королевского семейства.

Дверь закрылась за моим сопровождающим, оставившим нас с Томасом наедине, но Томас не замечал моего присутствия. Ладно, в эту игру можно играть вдвоем. Я молча стояла на том месте, где меня оставил Гарлос.

Но когда Томас наконец развернулся, на его лице я увидела совсем не то, что ожидала. Гордость, да, но не ненависть. В глазах не было презрения, а только печаль и беспокойство.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он.

– Не твое дело.

– Не начинай все сначала, Сейри.

– Прошу прощения, ваша светлость. Я здесь, потому что герцог Комигорский, Защитник Лейрана, приказал мне явиться. И выбора у меня не было.

Он сжал кулаки.

– Рука Аннадиса, ну почему мы не можем поговорить разумно? И ты еще гордишься своей рассудительностью.

– Скажите мне, ваша светлость, как ведут разумные беседы с убийцами? Этому меня никогда не учили. Мне сделать реверанс или лучше пасть ниц?

Томас залился краской.

– Я спас тебе жизнь… – Слова сорвались у него с языка, прежде чем он успел сдержаться. – О, будь все проклято! Мы не можем все время цепляться за прошлое. Давай начнем заново и попытаемся быть вежливыми. – Он вздохнул. – Не хочешь присесть? Может быть, вина? Каких-нибудь закусок?

– Спасибо, я постою. И я ничего от тебя не приму.

– Отлично. – Он тронул пальцем карандаш, забытый на столе и нарушающий безукоризненный порядок.

– Когда я узнал, что ты здесь, я решил, настало время поговорить с тобой об этом. Я уже давно собирался, но не представлялось возможности.

– Ты знаешь, где я живу, Томас, и прекрасно знаешь, где меня можно найти каждый год в первый день осени.

Его

лицо окаменело, он смел карандаш на пол. Я приказала себе не дразнить его дальше, ведь меня действительно снедало любопытство, а в кармане лежал дневник дж'эттаннина. Брат подошел ближе, я сложила руки на груди. Сомнительная защита. Но я никак не ожидала услышать от него следующие слова.

– Сейри, я хочу, чтобы ты вернулась домой. – Он быстро продолжил, не дав мне времени прийти в себя от изумления. – Я получу для тебя полное прощение у Эварда. Вина будет искуплена. Тебе больше никогда не придется снова… делать это, если ты вернешься в Комигор.

– Ты сошел с ума. – Это единственное объяснение.

– Это неправильно, что ты ведешь подобную жизнь.

– Как ты смеешь меня судить!. Ты ничего не знаешь о моей жизни. Ты никогда не понимал меня. Или ты воспринимаешь мое положение как очередное пятно на своей репутации?

– Нет! Это не так. Посмотри на себя, Сейри. Когда ты смотрела на себя в последний раз? – Прежде чем я успела возразить, он схватил меня за плечи и подтащил к зеркалу в ажурной раме, висевшему среди его трофеев.

Давно не смотрела. Я заморгала, пытаясь разобрать, где чье отражение, я никогда не замечала, насколько мы с Томасом похожи. Но было и множество различий. Во мне еще сохранялись некоторые девичьи черты, но медно-рыжие волосы потускнели, кожа загрубела от лет, проведенных под солнцем и ветром, в углах глаз залегли морщинки, но в них светилось и знание, которое никогда не отражало мое зеркало в Комигоре. И еще я сильно обносилась. Воротник и манжеты белой блузы протерлись, коричневая юбка выцвела, измялась и была не особенно чистой. Я казалась запущенной и усталой, словно заброшенный сад.

– Что оскорбляет тебя больше, Томас, что я бедна или что мне тридцать пять?

Он не ответил, я снова взглянула на отражение своего брата, в его карих глазах было что-то, чего я не видела уже давно. Сарказм и злость ушли, остались только груз прожитых лет, горечь и огромная скорбь.

– Почему ты уверен, будто мне небезразлично твое мнение обо мне, о том, как я живу, что делаю? Что позорного в том, что я ем выращенное своими руками или выменянное, что круглый год хожу в одной юбке? Неужели ты думаешь, это так меня тяготит, что я соглашусь жить под одной крышей с убийцей моего сына?

Он развернулся и отошел от меня, потирая шею длинной сильной рукой.

– Нет. Все это не имеет никакого отношения к тому, что я хочу сказать. Глупо думать, будто я смог бы сделать это, не вороша прошлого… – Голосом таким тихим, что я с трудом расслышала его, он произнес: – Мне снятся сны, Сейри. Кровавые кошмары, не покидающие меня с того дня. Одиночество и гибель. Огонь. И магия. Я вижу тебя с ножом в спине… и ребенка… святой Аннадис, ребенка… Сон заглатывает меня, пока я не начинаю жить в этом кошмаре, а моя настоящая жизнь превращается в сон. – Он развернулся и вытянул руку, закрыв глаза. – Не говори ничего.