Сыновья Беки
Шрифт:
– Шкуры у пас разные, эй, человек! – крикнул Мурад. – Понимаешь, что это такое? А другая причина в том, что девушка – чужая невеста. Хотел бы я знать, как поступил бы ты, если уже просватанную тобой девушку похитил другой? Примирился бы с этим?
– Керам сердито нахмурился, но не ответил.
– Такое мирно не кончается, – произнес, наконец, Мурад, глубоко вздохнув. – А для того чтобы враждовать с людьми, у нас слишком тонкая шкура.
Амайг давно был здесь и с недовольным видом прислушивался к разговору. Видя по лицу хусена, как он переживает, Амайг готов
– В таком случае будем враждовать! – вставил он.
– А ты помалкивай, сопляк! – прикрикнул Мурад на сына. – Не ты ли будешь враждовать?
– А почему бы и нет?
– Я кому сказал? Перестань болтать!
– Что ты орешь на ребенка?! – не выдержала и вступилась за сына мать.
– Ребенок! Тогда положи его в люльку, если он ребенок! В пеленки замотай и горшочек подставь…
– Ну как ты можешь так говорить о сыне?
Амайг не помнил, чтобы отец когда-нибудь прежде повышал на него голос, поэтому сейчас это его обидело, а заступничество матери привело к тому, что он махнул рукой и выскочил из комнаты.
Мурад забеспокоился. Он знает, как сын стремится уехать из дому – не подался бы сейчас куда-нибудь. Вгорячах и не такое сделаешь. Это окончательно вывело Мурада из себя.
– Эй, оставьте меня в покое! – крикнул он, вскочив с места. – Все, все! Слышите! Я мирно и спокойно ем свой сискал! Не втягивайте меня в черные дела!
Этот крик напомнил Хусену кудахтанье курицы. Даже руками Мурад взмахивал, как курица крыльями.
Мурад вышел во двор. Амайг стоял под деревом. Увидев сына, отец закружился вокруг него, а тот, как бодливый козленок, все чего-то упирался. Тут-то и появился Исмаал. Не заезжая к себе домой, он приехал прямо сюда. Хусен и обрадовался его приезду и огорчился: придется теперь и перед Исмаалом ответ держать. Что еще он скажет? Но в одном Хусен был твердо уверен: что бы Исмаал ни сказал, как Мурад он себя не поведет.
Едва встретив Исмаала, Мурад и ему начал жаловаться.
– Вот видишь, что натворил, – сказал он, кивнув в сторону Хусена. – А теперь взваливает свою заботу на других. И тебя, я вижу, оторвали от важного дела…
Даже то, что делал Исмаал там, за хребтом, Мурад уже готов был признать важным и нужным делом. Забыл, что совсем недавно противился этому.
– Что же теперь поделаешь? Разговорами горю не поможешь. Надо что-то предпринимать! – оборвал его Исмаал.
Мурад примолк и не возразил даже тогда, когда Исмаал предложил вторично послать посредников.
Хусен посмотрел на Мурада, и ему вдруг до смешного странными показались усы родича. Такие усы к лицу мужчине. Вот Исмаалу бы, к примеру…
К вечеру опять послали посредников. К трем прежним старцам добавился еще один. Но Соси стоял на своем. Старики не тотчас повернули назад, они довольно долго уговаривали Соси. И тот, может, и сдался бы, не будь при нем племянника и еще трех-четырех родственников, особенно одного из них – Гарси, который всего год назад переехал в Сагопши из Ачалуков.
Этот Гарси вел себя так, будто именно он в ответе за судьбу Эсет. Но
– Ничего, – сказал Исмаал, когда старики вернулись ни с чем, – пошлем еще раз. Терпение и камень долбит.
– А согласятся ли люди ходить, если их чуть ли не выгоняют? – не без ехидства спросил Мурад.
– Поищем таких, которые согласятся.
Исмаал направился к двери. Перед Хусеном он остановился и сказал:
– А ты поезжай-ка в Ачалуки. Здесь тебе делать нечего.
– И правда нечего! – обрадовался Мурад. – До примирения даже лучше, если ты будешь там.
Но когда Амайг заявил, что поедет с Хусеном, Мурад пожалел, что одобрил предложение Исмаала. Теперь уже делать было нечего.
– Вот и ладно, – кивнул Керам, – пусть едут вместе, вдвоем оно лучше.
Хусен вскочил на коня Керама, Амайгу Мурад разрешил ехать на своем мерине. Дал он ему и ружье. Отец, конечно, не знал, что его семизарядный револьвер ужо лежит в кармане сына.
Но оружие в пути не понадобилось. В Ачалуки прибыли, когда люди уже спали. Только Эсет сидела у окна и, словно ей кто сообщил о приезде Хусена, ждала его, чутко прислушиваясь к каждому звуку и каждому шороху. И едва с улицы донесся конский топот, Эсет бросилась к двери…
Недобрую весть привез ей Хусен. Он не стал скрывать, что произошло в Сагопши. Лучше, если она будет готова ко всему.
В эту ночь глаза Эсет не высыхали. Никто не знал, что она плачет. Эсет была одна в отведенной ей комнатенке. Хусена и Амайга Сийбат уложила в большой холодной комнате. Старушка оберегала невесту. Мулла еще не благословил молодых, нельзя им быть вместе. А благословит он только после примирения.
На рассвете Амайг уехал, а Сийбат пошла выгонять корову в стадо.
Наступила минута, когда Эсет и Хусен наконец, пусть не долго, могли побыть вдвоем.
– Если бы ты знал, каким бесконечно длинным был для меня вчерашний день! – сказала Эсет, склонив голову на плечо Хусена.
– Поверь, Эсет, для меня он тоже не был коротким. – Хусен нежно обнял ее и вдруг увидел слезы на глазах. – Ты плачешь?
– Не железная ведь я, Хусен! – Рыдания сдавили ей горло.
– Уж не жалеешь ли?
Эсет покачала головой.
– А я-то подумал, что ты, может, раскаиваешься, захотела домой. Отец ведь твой требует, чтобы тебя возвратили.
– Я скорее умру, чем вернусь.
– Только через мой труп ты попадешь к отцу. А пока я жив, ни он и никто другой не отнимет тебя у меня.
Эсет еще крепче прижалась к плечу Хусена, а он сидел весь напряженный, словно приготовился к бою. Ему вдруг вспомнились два расписанных памятника на сагошнинском кладбище. Те два памятника брату и сестре, которые он видел еще в детстве. Памятник брату, убитому за похищение засватанной другим девушки, и памятник его сестре, которая не перенесла смерти брата. «Нет, – подумал Хусен, – я буду бороться за Эсет!»