Таможня дает добро
Шрифт:
— Меня тоже поначалу невзлюбил, но потом, как видите…
Дорогин хотел разжать пальцы, запущенные под ошейник, но дед тут же замахал руками.
— Нет уж, вы его лучше держите, потому как у него в голове не все в порядке. Как хозяина его похоронили, так он на кладбище и живет. Вот уже девятый день. Не знаю, жрет он что-нибудь или нет, пьет ли, разве что сам поймает зверюшку какую или цтицу, Я ему мясо копченое предлагал, не стал, стервец, брать.
— Зовут-то его как?
— Хрен его знает! Хозяин знал, а я нет. Хорошая
Старик критично осмотрел Дорогина с ног до головы. Он мало что понимал в стоимости одежды, и дорогие джинсы, рубашку, ботинки оценивал лишь с точки зрения полезности. Дорогина он, естественно, видел впервые и не мог взять в толк, что делает чужой человек на кладбище, 'на которое и родственники похороненных не часто приходят, лишь по церковным праздникам. Приезжих тут, как и повсюду, не очень-то жаловали.
— Вы к кому приехали? — осторожно поинтересовался старик.
— К Григорию Склярову ехал, да вот оказалось, что немного не успел.
— Так вот оно что! — старик сокрушенно покачал головой. — Это, наверное, и пес почувствовал. Это ж его псина.
— Гришина?
— А то чья же! Вам уже рассказывали, как его хутор сгорел?
— Да–да, кое-что слышал.
— Когда дом загорелся, то пес не на цепи сидел, а Гришка его спустил, чтобы побегал где, погулял. Это его и спасло, а так бы сгорел. Цепь-то короткая, а жар, когда дом горит, такой, что и на двадцать метров не подойдешь, волосы на голове трещать начинают.
— Вы видели пожар?
— Одним из первых прибежал туда. Но что уже было поделать, при мне крыша и завалилась. Но живых в доме уже никого не было. Или в дыму задохнулись, или сгорели… — старик говорил о смерти как о чем-то привычном и почти не страшном. — Вы Грише кем приходитесь?
— Знакомый, — и тут же Дорогин поспешил исправится, — друг.
— Вот оно как получается, — усмехнулся старик, — даже родственников и тех предупредить не смогли, кто ж знает их адреса. Если бы от болезни помер, то дома конверты с адресами отыскались или жена вспомнила бы. А так, не у кого даже спросить. Сестра у него в Минске есть, но попробуй отыщи! Я ему и его семье тоже могилу копал, как-никак, получается, самый близкий им человек был.
— Родня?
— Нет, сосед. Хотя какое тут соседство, мой хутор за четыре километра от его стоит, — старик поднялся, заглянул на дно свежей могилы. — Мелковато, еще немного придется, штыка на два пройти, а то хозяин не примет.
— По–моему, так в самый раз, — Дорогин тоже заглянул в яму.
— Нет, сына пришлет, тот померит и скажет, что мелковато.
У Дорогина брови поднялись от удивления.
— Сына пришлет? Кто?
— Антон пришлет. Я ему уже второй раз могилу копаю.
«Странный человек, совсем из ума выжил — живому человеку могилу
— Антон сам захотел. Уперся, говорит, живому копай, если я сам не проконтролирую, то меня на другой стороне кладбища похоронят. А он хочет рядом с женой. Тут, где старые могилы, места не осталось. Теперь, только сердце у него кольнет или нога отнимется, он сразу сына ко мне посылает, копай, говорит, могилу.
Только сейчас Дорогин рассмотрел, что внизу ямы, с самого края виднеются доски гроба соседней могилы. Места тут, в самом деле, было мало, кресты стояли плотно, с другой стороны поджимала ограда.
— Хотя, — дед махнул рукой, — мне-то какое дело? Деньгами за могилу брать неудобно, а выпивкой — в самый раз. Три бутылки Антон обещал.
В прошлый раз три бутылки отдал и еще две за то добавил, что закопал. И теперь, надеюсь, его отпустит — не помрет.
— Сын сам не может выкопать?
— Своим нельзя копать, — убежденно произнес старик.
Наконец он перестал бояться пса, поняв, что тот всецело доверился Муму.
— Кстати, тебя, мужик, как зовут? — перешел он на «ты.» Дорогин ему понравился. Во–первых, трезвый, как и полагается приличному человеку с утра, во–вторых, матом не ругается, в–третьих, по всему видно, серьезный.
— Сергеем зовут.
— Я Михась, — старик протянул ладонь — кости, пергаментная кожа и немного мышц, но рукопожатие оказалось сильным.
— По отчеству-то как? — Дорогину казалось неловким называть старика только по имени.
— Меня все свои так зовут. А если ты, Сергей, Гришку знал, то по отчеству меня называть и не думай, — дед Михась вновь спрыгнул в яму и принялся копать. Работал он ловко, только мелькала лопата да фонтанировал песок.
— Говорят, что дом не от молнии загорелся, а его подожгли, — глядя на раскачивающиеся под ветром верхушки деревьев, сказал Дорогин.
— Мало ли что люди языками мелют! — зло ответил старик, и разговор тут же застопорился, будто наткнулся на невидимую преграду. Лишь изредка Михась отзывался короткими фразами: — Сказать всякое можно… — затем следовало несколько резких движений. — Кто ж тебе правду скажет?..
Дорогин почувствовал, старику есть о чем сказать, у него явно имеется свой взгляд на гибель Григория. Но торопить не стоит.
«Я-то сам приехал и уехал, а людям здесь жить, и поэтому они осторожны — кто ж тебя знает, кто ты такой?»
И он не стал настаивать, понимая, что если старик захочет, то расскажет сам, а если нет — из него и клещами слово не вытянешь. Если же будешь настаивать, только все испортишь.
Убрав песка еще на два штыка лопаты, старик аккуратно зачистил края ямы, заровнял землю. Дорогина удивило, с какой обстоятельностью тот работал, даже не зная, пригодится ли могила, или ее придется зарывать вновь.
Михась выпрямился. В яме он прятался с головой, лишь клок седых волос возвышался над краем.